Комната
Шрифт:
— Ну все, — говорит Ма сдавленным голосом. — Мы ведь с тобой храбрецы, правда? Мы абсолютно ничего не боимся. Увидимся снаружи. — Она разводит мои руки, чтобы локти торчали в разные стороны, а потом заворачивает меня в ковер, и свет меркнет.
Я лежу в полной темноте.
— Не слишком туго?
Я проверяю, могу ли я поднять руки над головой и опустить их, и чуть-чуть ослабляю ковер.
— Хорошо?
— Хорошо, —
Потом мы ждем. Вдруг что-то проникает в ковер сверху и гладит меня по голове — это мамина рука, я узнаю ее, даже не видя. Я слышу свое дыхание — оно очень громкое. Я думаю о графе Монте-Кристо в мешке, в котором ползают черви. Он падает, падает, падает вниз и врезается в воду. Интересно, а черви умеют плавать?
Смерть, грузовичок, бегу, кто-нибудь, нет, не так, выбираюсь наружу, потом прыгаю, бегу, кто-нибудь, записка, газовая горелка. Я забыл, что перед горелкой должна быть полиция. Все это очень сложно, я все перепутаю, и Старый Ник заживо меня похоронит, а Ма так и не дождется, когда ее спасут.
Проходит много времени, и я спрашиваю:
— Так он придет сегодня или нет?
— Я не знаю, — отвечает Ма. — Как он может не прийти? Если в нем осталось хоть что-нибудь человеческое…
Я думаю, что либо ты человек, либо нет, разве можно быть немного человеком? Куда же тогда девается все остальное? Я жду и жду, уже не чувствуя своих рук. Мой нос упирается в ковер, мне хочется почесать его. Я поднимаю руку и трогаю нос.
— Ма?
— Я здесь.
— Я тоже.
Бип-бип.
Я вздрагиваю. Я должен делать вид, что я умер, но ничего не могу с собой поделать — мне хочется вылезти из ковра сейчас же, но я сдавлен и не могу даже попытаться, иначе он увидит.
Что-то нажимает на меня сверху — наверное, это мамина рука. Она хочет, чтобы я стал ее суперпринцем Джекер-Джеком, поэтому я замираю. Больше никаких движений, я — труп, я — граф, нет, я его друг, только мертвее мертвого. Я закоченел, как сломанный робот с отключенным питанием.
— Вот и я. — Это голос Старого Ника. Он звучит как обычно. Он даже не знает, что я умер. — Вот антибиотики, правда немного просроченные. Ребенку надо давать только половинку таблетки, как сказал продавец.
Ма ничего не отвечает.
— Где он, в шкафу?
Это он спрашивает обо мне.
— Неужели в ковре? Ты что, с ума сошла, заворачивать ребенка в ковер!
— Ты не пришел вчера, — говорит Ма очень странным голосом. — Ночью ему стало хуже, и утром он уже
Молчание. Потом Старый Ник издает смешной звук.
— Ты уверена?
— Уверена ли я? — кричит Ма, но я не двигаюсь, я не двигаюсь, я весь окоченел — ничего не слышу и не вижу.
— О нет. — Я слышу, как он медленно выдыхает. — Это ужасно. Бедная девочка, ты…
Опять наступает молчание. В течение минуты никто не произносит ни слова.
— Это ты его убил! — кричит Ма.
— Ну-ну, успокойся, не кричи.
— Как я могу быть спокойной, когда Джек…
Ма дышит очень странно, и слова вылетают из нее залпами. Она играет так удачно, что я сам чуть было не поверил, что я умер.
— Дай я на него посмотрю. — Голос Старого Ника звучит очень близко, и я напрягаюсь и застываю.
— Не трогай его!
— Ну хорошо, хорошо. — Потом Старый Ник говорит: — Нужно убрать его отсюда.
— Моего ребенка!
— Я знаю, это ужасно, но мне все равно придется его унести.
— Нет!
— А давно он умер? — спрашивает он. — Ты говоришь, сегодня утром? А может, еще ночью? Он, наверное, уже начал… знаешь, держать его тело здесь невозможно. Я заберу его и похороню.
— Только не на заднем дворе. — Ма почти рычит.
— Хорошо.
— Если ты похоронишь его на заднем дворе… Не делай этого, здесь слишком близко. Если ты закопаешь его здесь, я услышу, как он плачет.
— Я же сказал, хорошо.
— Ты должен отвезти его тело подальше, понял?
— Понял. Дай мне…
— Подожди. — Она плачет. — Не надо его беспокоить.
— Я вынесу его в ковре.
— Если ты хоть пальцем…
— Не беспокойся.
— Поклянись, что ты не будешь смотреть на него своими мерзкими глазами.
— Не буду.
— Поклянись.
— Клянусь. Ну, теперь ты довольна?