Коммандер

Коллингвуд Виктор

— Далеко нести не придется, — шепотом ответил тот. — Мы покажем им образцы товара и сообщим его количество. Они дадут золото, а мы просто оставим товар здесь и уедем.

— И когда мы пойдем?

— Мы? — удивился он. — «Мы» никуда не пойдем. На встрече будем я и Ханс. Мы возьмем образцы товаров, и ваши тоже. Они все посмотрят, сообщат, готовы ли брать ваш товар, и, если да, вы оставите его в этом лагере, а золото они передадут через нас.

— Гм. Я думал, что сам проведу переговоры по поводу цен и остального....

А что, они еще и могут не взять то, что мы привезли?

— Ну, такое редко бывает... Обычно, они все берут, и довольно щедры при этом.

— Я надеюсь на вас, Рихтер.

— О, не сомневайтесь, я давно имею с ними дело, и знаю, как с ними разговаривать.

К вечеру, когда южное солнце стремительно катилось за гору, Хозицер, Руппенкох и еще несколько их людей стали собираться. Я дал им небольшой бочонок вина и кусок бычьей кожи как образец. Вскоре люди Хозицера, нагруженные какими-то бочонками, отправились вперед по узкой тропке, ведущей, как кажется, в никуда.

— Интересно, что у них в бочонках, — сказал я Клаусу, тоже наблюдавшему эту сцену.

— Рафинированный жир, — равнодушно сообщил он.

— Что? Жир?

— Да, свиное сало после алхимической перегонки. Его называют «глюттцерин».

— Гм. И что, они и раньше его возили?

— Да, последний раз, когда я с ними ходил, груз был именно таков.

— Почему-то они не рассказали мне об этом...

— Вы бы все равно не смогли это купить. Такое делается на заказ. Ходили слухи о каком-то алхимике.... Но я, в самом деле, ничего не знаю.

— А сколько раз ты ходил с ними в такие походы?

— Лишь однажды, — Клаус тяжело посмотрел вслед ушедшим людям Хозицера. — Мне обещали щедрую оплату. Более, чем щедрую. Но когда мы возвращались, нам встретились настоящие толпы орков. Они всегда атакуют на обратном пути.

— То есть, у нас тоже все еще впереди?

— Не знаю. Скажу вам одно, коммандер, — по доброй воле я бы ни за что сюда не отправился.

— Вот как? Я думал, Хозицер вас убедил пойти с нами...

— Ну да, — Клаус жестко, саркастично усмехнулся одними губами. — Именно так все и было. Он меня... убедил.

Больше мне не удалось вытащить из него ни слова.

Всю ночь я был как на иголках. Ночной лес жил своей жизнью — то выли горные волки, то совсем рядом ухал филин, то раздавался совсем уж жуткий лающий смех.

Под утро на лагерь пришел густой горный туман. Часовые не сразу разглядели в нем наших спутников, возвращавшихся из леса.

— Как все прошло? — торопливо обратился я к советнику. Он выглядел очень уставшим — тяжело дыша, он опустился на оглоблю повозки и начал жадно пить воду из походного бурдюка. Под глазами его легли коричневые тени, как у человека, не спавшего всю ночь.

Хауптфельдфебель плеснул себе воды на ладони, обтер лицо и шею, и лишь потом

неохотно ответил.

— Все как нельзя лучше. Ваши кожи мы продали очень успешно. Двенадцать унций золота — хорошая цена! Я торговался за них, как никогда в жизни, ей-свет!

— А вино?

— Увы. С вином, сударь, случилась неприятность. Оно, похоже, испортилось дорогой, и теперь его можно предложить разве что пещерным троллям!

Я почувствовал себя, как будто на нас снова нападали орки. Твою мать!

Бросившись к своим бочкам, выдавил затычку в одной, сразу ощутив кислый уксусный запах. Попробовал темную жидкость на вкус. Что за дрянь! А в другой бочке.... А в третьей.... Ааах, твою мать!

Полный провал. Катастрофа. Это можно только выкинуть. В лучшем случае — раздать бесплатно нищим. Интересно, тут есть нищие гномы?

— Не отчаивайтесь, мой друг, — седой гауптфельдфебель положил руку мне на плечо — вам, конечно, не повезло, но, что поделаешь — в торговых делах такое случается! Если бы я мог рассказать все случаи, когда оставался ни с чем, — пришлось бы рассказывать до следующей ночи!

— Как вы думаете, Рихтер, что теперь с этим делать? Мне приходит только одна мысль, но жалко портить чистейшие воды этой реки!

— Ну, порченое вино, — это все еще вино! Пока мы возвращаемся, как раз в город приедет уксус! Ха-ха-ха!

— Что-то мне не хочется тащить это назад. Ладно, надо подумать.

В расстройстве я побежал советоваться со всеми, кто попадался мне на пути. Первым оказался Клаус, чинивший обозную упряжь, сидя на большом камне.

— Все зависит от состояния напитка. В Теофилбурге кабатчики особенно не церемонятся. Мешают плохое вино с хорошим, добавляют грюйт или верджюс...

Что такое грюйт я знал. Это добавка из трав и меда, которым тут улучшают ячменный эль.

— А что такое верджюс?

— У нас на юге так называют сок недозрелых фруктов, разбавленный водой.

Представив, какая получается кислятина, я сразу же отверг эту идею.

— А что еще?

— Кто-то умеет исправлять порченое вино смолою, кто-то воском. У нас в таверне мутное вино осветляли яичным белком. Но чаще всего — разбавляли верждюсом, а чтобы угодить при этом пьяницам, добавляли болиголов и белладонну.

— Белладонна? Но, это же, отрава?

— Да. И в нашем городе это, в общем-то, запрещено. Конечно, умирать — то никто вроде бы не умер, но головы она дурила знатно. Некоторые даже жаловались в ратушу. Но Толстый Вилле имеет свои дела с господином Руппенкохом, так что все кончалось ничем.

— Ха, а этот Руппенкох очень влиятелен в городе?

— Очень. Особенно последние годы. Говорят, он сильно разбогател с последнего похода в предгорья.

Сказав это, Клаус помрачнел и, поджав сухие губы, продолжил чинить упряжь.