Комм Атребат

Франс Анатоль

Случилось однажды так, что, охотясь за птицами, один и далеко оторвавшись от своих приближенных, он пересек высокое, поросшее вереском плоскогорье, которое господствует над Неметоценой, и с изумлением увидел, что хижины и частоколы его города снесены, а в кольце стен возвышаются портики, храмы и дома чудесной архитектуры, которые внушали ему отвращение и страх, вызываемый колдовством, так как он не думал, что эти жилища могли быть возведены в столь малый срок естественными средствами.

Он забыл об охоте на птиц в вереске и, лежа на красной земле, долго рассматривал странный город. Любопытство, сильнее страха, не давало закрыться его глазам. И до самого вечера он созерцал это зрелище. Тогда в сердце его вошло непреодолимое желание проникнуть в город. Под камнем в вереске он спрятал свои золотые ожерелья, браслеты, пояса, усаженные драгоценными камнями, и охотничье оружие; скрыв под плащем только нож, он спустился по лесному откосу. Проходя

сырой чащей, он набрал грибов, чтобы принять вид бедняка, идущего продавать на базаре свою добычу. И на третьей страже он вошел в город через Золотые ворота. Они охранялись легионерами, которые пускали крестьян, приносивших съестные припасы. Таким образом царь атребатов, принявший вид бедняка, смог легко проникнуть на улицу Юлия. Она шла среди вилл и вела к храму Дианы, белый фронтон которого возвышался украшенный пурпурными, синими и золотыми орнаментами. При сером освещении рассвета Комм увидал изображения, написанные на стенах домов. То были воздушные образы танцовщиц и отдельные части какой-то повести, ему не ведомой: юную девственницу приносили в жертву героям, безумная мать поражала кинжалом своих грудных младенцев, козлоногий человек насторожил удивленно свои заостренные уши, обнажив спавшую деву, которая казалась одновременно и мальчиком и женщиной. Во дворах были другие картины, которые учили любить способами, неизвестными народам Галлии. Хотя он страстно любил вино и женщин, тем не менее он ничего не понимал в авзонийском сладострастии, так как не имел ясного представления о разнообразии форм тела и не мучился желанием красоты. Явившись в этот город, некогда принадлежавши ему, удовлетворить свою ненависть и насытить свой гнев, он питал в сердце своем только чувство ярости и отвращения. Он считал омерзительным искусство латинян и таинственные ухищрения живописцев. И во всех сценах, изображенных под портиками, он мало что различал, потому что глаза его знали хорошо только листья деревьев да тучи темного неба.

Со своими груздями в складке плаща он проходил по улицам, устланным широкими плитами. Под воротами, над которыми был водружен фалл, озаренный маленьким светильником, он увидал женщин, которые были одеты в прозрачные туники и подстерегали прохожих. Он приблизился в намерении учинить какое-нибудь насилие. Явилась старуха и злобно зашамкала:

— Иди своей дорогой! Это тебе не дом для мужиков, от которых воняет сыром. Пошел к своим коровам, волопас.

Комм ответил ей, что у него пятьдесят жен, самых красивых атребатских женщин, и сундуки, до верха полные золота. Прелестницы расхохотались, а старуха заорала.

— Проваливай, пьяница!

И даже старуха казалась центурионом, вооруженным виноградной лозой, — настолько сияло в Империи величие римского народа.

Комм кулаком размозжил ей челюсть и спокойно удалился, в то время как узкий коридор дома наполнился пронзительными криками и жалобными завываниями. Он оставил влево от себя храм Дианы Арденской и между двойным рядом портиков пересек Форум. Узнав на мраморном подножии римскую богиню, голова которой была покрыта шлемом, а рука простерта, повелевая народами, он, с целью оскорбить ее, сделал перед ней наиболее гнусное из естественных отправлений.

Он прошел уже всю отстроенную часть города. Перед ним расстилался едва еще намеченный, но уже огромный каменный круг амфитеатра. Он вздохнул:

— О, род чудовищ!

И он пошел дальше среди разрушенных и попранных ногами обломков галльских хижин, соломенные крыши которых тянулись некогда, как строй неподвижного войска, а сейчас стали даже не развалинами, а навозом, лежащим на земле. И он подумал:

«Вот что осталось от стольких людских поколений! Вот что они сделали с жилищами, где вожди атребатов вешали свои доспехи».

Солнце поднялось, над ступенями амфитеатра, а галл, полный неутолимой и пытливой ненависти, обходил огромную стройку, наполненную кирпичом и камнями. Он насыщал взор своих голубых глаз этими прочными памятниками завоевания и потрясал в свежем утреннем воздухе своей рыжей гривой. Полагая себя в одиночестве, он бормотал ругательства, но на некотором расстоянии от стройки он заметил у подножия пригорка, осененного дубами, человека, сидящего на мшистом камне, накинув плащ на склоненную голову. На нем не было знаков достоинства, но на пальце у него было кольцо всадника, и атребат достаточно привык к римскому лагерю, чтобы узнать военного трибуна. Этот солдат писал на навощенных дощечках и казался целиком поглощенным своими внутренними мыслями. Он долго сидел неподвижно, потом поднял голову, в размышлении прижав к губам острие стиля [1] , затем, вновь опустив глаза, снова начал писать. Комм увидал его в лицо и заметил, что он был молод, с благородным и нежным выражением лица.

1

Тонкая палочка; один конец ее был острый — для царапания букв на залитой

воском дощечке; другой — широкий, плоский — для заглаживания написанного. (Прим. ред.)

Тогда атребатский вождь припомнил свою клятву. Под плащом он нащупал свой нож, с ловкостью дикаря скользнул за спину римлянина и всадил ему свой клинок между лопатками. Клинок был римский. Трибун громко вздохнул и распростерся. Струйка крови потекла с края его губ. Восковые дощечки остались на его тунике у самых колен. Комм взял их и жадно принялся рассматривать знаки, начертанные на них, думая, что это знаки магические, знание которых даст ему великую власть. Это были буквы, которых он не смог прочесть. Они были заимствованы из греческой азбуки, которую молодые начетчики Италии применяли тогда предпочтительно перед латинской. Буквы эти по большей части были заглажены плоским концом стиля. Те, какие остались, образовывали стихи, сложенные на латинском языке по греческим размерам, и местами имели вполне понятный смысл.

Фебее, на ее синицу Варию милее ты, чем зеница ока, Варию, что бродит под дождливым небом Галлии, Пела пара их в золоченой клетке О, Фебея, дай осторожным пальцем Воду и пшено той добыче нежной. На гнезде сидит, она мать отныне, Мать боязлива О, не знай берегов океана в тучах Ты, Фебея белых ног и бедер В ритме кротала: И ни злато Креза, ни Аталлов пурпур, Руки лишь твои, твоя грудь

Слабый шум доносился от пробудившегося города. Атребат бежал сквозь останки галльских хижин, где еще оставалось несколько покорившихся, угаженных и диких варваров; потом, через пролом стены, он вырвался в поле.

V

Когда наконец, мечом легионера, розгами ликтора и льстивыми речами Цезаря замирили всю Галлию, квестор Марк Антоний стал на зимних квартирах в атребатской Неметоцене. Он был сыном Юлии, сестры Цезаря. Обязанности его заключались в выплате жалования войскам и в распределении, согласно положенным правилам, добычи, которая оказалась огромной, так как завоеватели нашли груды золотых слитков и карбункулов под камнями святилищ, в дуплах дубов, под спокойной озерной поверхностью и набрали множество золотой утвари в хижинах истребленных вождей и народов.

Марк Антоний привез с собой большое количество писарей и землемеров, которые производили раздел движимости и земель и развели бы множество бесполезной переписки, но Цезарь предписал им простые и быстрые способы работы. Азиатские купцы, колонисты, рабочие и законники толпами валили в Неметоцену, а атребаты, покинувшие было свои город, возвращались и него поодиночке, любопытные, изумленные, полные восхищения. Теперь галлы по большей части гордились тем, что носили тогу и говорили на языке великодушных потомков Рема. Обрив свои длинные усы, они стали похожими на римлян. Те из них, кто еще сохранил кое-какой достаток, просили римского архитектора построить им дом с внутренним портиком, женскими комнатами и фонтаном, украшенным раковинами. Они приказывали расписывать свои столовые изображениями Геркулеса, Меркурия, муз и ужинали, облокотись на ложа.

Комм, хотя сам был знаменит и был сыном знаменитого отца, растерял большинство своих приверженцев. Тем не менее, он отказался подчиниться и вел бродячую, воинственную жизнь в обществе нескольких человек, связанных с ним страстной волей к свободе, ненавистью к римлянам или привычкой к грабежу и насилию. Они следовали за ним по девственным лесам, по трясинам, вплоть до плавучих островов, образовавшихся в широких речных устьях. Все они были ему преданы, но говорили с ним без всякого уважения, как разговаривают люди с равными, потому что они и на самом деле были равны ему смелостью, неизменной крайностью страданий, нищеты и разорения. Они, жили на густых деревьях или в расщелинах скал. Они разыскивали пещеры на дне глубоких долин, вырытые могучими водами потоков в рыхлых породах. Когда им не попадалась дичь для охоты, они питались тутовой ягодой или ежевикой. Они не могли проникать в города, охраняемые от них римлянами или страхом перед римлянами. Их неохотно принимали и в большинстве деревень. Комм тем не менее находил приют и шалашах, разбросанных по вечно исхлестанным ветром пескам вдоль сонных протоков устья реки Соммы. Обитатели этих дюн питались рыбой. Нищие, разрозненные, затерянные в синем репейнике своей бесплодной почвы, они не изведали римской силы. Они принимали его и его спутников в своих подземных домах, крытых камышем и камнями, прибитыми морем. Они внимательно слушали его, не слыхав никогда человека, который говорил бы лучше. Он говорил им: