Комм Атребат
Шрифт:
— Считаю, — прибавил он, — что луна древнее солнца. Она очень могучий бог, и друг галлов.
— Божественность луны, — ответил Цезарь, — признается римлянами и греками, но не думай, Коммий, будто это светило, равно сияющее над Италией и над прочим миром, особо благоприятствует галлам.
— Берегись, Юлий, — ответил Атребат, — и взвесь свои слова. Та луна, которую ты видишь здесь пробегающей в облаках, не та луна, которая светит в Риме на ваши мраморные храмы. Она ясна и велика, но из Италии ее все-таки не увидать. Расстояние не позволит.
Зима явилась и покрыла Галлию сумраком, льдом и снегом. В камышовых хижинах сердца воинов сжимались при воспоминании о вождях и слугах, перебитых Цезарем или проданных со публичного торга. Иногда к дверям хижины являлся человек просить
В ту пору царь Комм со своими приближенными охотился на земле атребатской. Ежедневно гонец в полосатом плаще и красных штанах являлся к нему по неведомой тропинке и, замедлив возле него ход своего коня, шептал ему:
— Комм, не хочешь ли ты стать свободным человеком в свободной стране? Комм, долго ли ты будешь еще терпеть римское рабство?
И вестник исчезал по узкой тропе, где опавшие листья заглушали топот его коня.
Комм, царь атребатов, пребывал другом римлян. Но мало-помалу он убедился, что следовало бы и атребатам и морэнам быть свободными, раз он у них царем. С неудовольствием смотрел он, как римляне, осев в Неметоцене, заседали в трибуналах, где чинили суд и расправу, а землемеры, приехавшие из Италии, разбивали дороги через священные леса. Наконец и римляне стали вызывать в нем меньшее удивление с тех пор, как он увидал, что либурны их разбивались о британские скалы, а легионеры плакали ночью на берегу. Он продолжал править во имя Цезаря. Но своим приближенным в смутных выражениях поговаривал о близких войнах.
Час пробил года через три, — в Генабуме пролилась римская кровь. Вожди-заговорщики собрали воинов в Арвернских горах. Комм не любил этих вождей, напротив, он их ненавидел: одних потому, что они были богаче его людьми, конями и землями, других — за золото и рубины, имевшиеся у них в изобилии, а некоторых за то, что они похвалялись перед ним большею храбростью и лучшим родом. Тем не менее он принял их вестников, которым вручил по дубовому листу и почке орешника в знак любви. Он вступил в переписку с вождями, враждебными Цезарю, посредством древесных ветвей, вырезанных и связанных между собой так, что они имели определенный смысл для галлов, понимавших язык листвы.
Бранного клича он не кликал. Но он ходил по атребатским селам, и, навещая воинов по хижинам, говорил им:
— Раньше всего родились на свет три вещи: человек, свобода, свет.
Он убедился, что стоит ему кликнуть бранный клик, как пять тысяч морэнских и четыре тысячи атребатских воинов опояшут по его призыву бронзовые пояса. И радостно размышляя о том, что огонь тлеет в лесу под золою, он тайно пробрался к тревирам, с целью склонить их на общее галльское дело.
И вот, когда он ехал со своими приближенными вдоль реки Мозель, вестник, покрытый полосатым плащом, вручил ему ясеневую ветку, связанную вересковым стеблем, давая понять, что римляне подозревают о его намерениях, и призывая его быть осторожным. Таково была значение вереска, соединенного с ясенем. Но он продолжал свой путь и проник в землю тревирскую. Тит Лабиен, наместник Цезаря, стоял там с десятью легионами. Предупрежденный о том, что царь Коммий явился тайно посетить тревирских вождей, он заподозрил в этом намерение отвлечь их от дружбы с Римом. Направив следить за ним соглядатаев, он получил от них сведения, укрепившие его в сложившемся мнении. Тогда он решил отделаться от этого человека. Он был римлянин, сын божественного Города, примерного для всего света, и вооруженной рукой разносил римский мир во все концы вселенной. Он был хорошим генералом, искушенным в математике и в механике. Во время мирных досугов на своей вилле в Кампании, под теревинфами, он вел беседы с должностными лицами о законах, нравах и обычаях народов. Он славил древнюю доблесть и свободу. Он читал книги греческих историков и философов. Это был ум, исполненный благородства и изящества. А так как Комм Атребат был варваром, чуждым римской республике, ему казалось нужным и благим делом велеть убить этого человека.
Узнав о месте, где тот находился, он послал ему префекта своей конницы Кая Волузения Квадрата, который знал Атребата, так как в свое время оба они были отправлены на совместную разведку беретов острова Британии, перед походом Цезаря, и где Волузений не посмел сойти на берег.
— Ко мне приблизится человек. Дайте ему подойти. Я подам ему руку. В этот миг вы поразите его сзади и убейте.
Отдав это распоряжение, Волузений отбыл со своей свитой. На дороге, в лощине под селом, он встретил Комма с приближенными. Царь атребатов, зная, что стал у римлян на подозрении, заворотил коня. Но префект конницы назвал его по имени, заверил в своей дружбе и протянул ему руку.
Успокоенный этими знаками благосклонности, Атребат приблизился. В то время как он был готов пожать протянутую ему руку, один из сотников ударил его мечом по голове и, всего окровавленного, свалил с коня. Царские приближенные кинулись тогда на римский отрядик, рассеяли его, подняли Комма и отнесли его в ближнюю деревню, пока Волузений, полагавший свое дело сделанным, во весь опор мчался со своими всадниками в лагерь.
Царь Комм не был мертв. Его тайно отнесли в страну атребатов, где он исцелился от своей страшной раны.
Как только он встал на ноги, он поклялся так:
— Клянусь, что встречаться с римлянином лицом к лицу буду только для того, чтобы его убить.
Вскоре он узнал, что Цезарь понес крупное поражение у подножья горы Герговийской, и что сорок шесть центурионов его войска легли под городскими стенами. Затем его уведомили, что союзники, которыми предводил Верцингеторикс, были осаждены в Мандубской Алезии, знаменитой крепости Галлии, основанной Геркулесом Тирским. Тогда он отправился со своими морэнскими и атребатскими воинами на границу эдуев, где собиралось войско, которому надлежало выручить галлов в Алезии. Сосчитали это войско, и оказалось, что оно состоит из двух сот сорока тысяч пехотинцев и восьми тысяч всадников. Предводительство над ними было вручено Вирдумару и Эпоредориксу — эдуям, Вергазилавну — арвернцу и Комму Атребату.
После долгах дней трудного похода Комм с вождями и солдатами добрался до гористой страны эдуев. С одной из высот, окружавших плоскогорье Алезии, он увидал римский лагерь и землю, сплошь перекопанную кругом этими чернявыми человечками, которые воевали киркой и лопатой больше, чем копьем и мечом. В этом он усмотрел дурное предзнаменование, зная, что галлы для войны против канав и машин были менее подготовлены, чем для боя грудь с грудью противника. Сам он хоть и знал не одну из военных хитростей, но мало смыслил в искусстве латинских инженеров. После трех больших сражений, в которых римские укрепления даже не были задеты, Комма, как былинку бурей, унес страшнейший разгром галлов. В свалке он различал алый плащ, Цезаря и предчувствовал уже свое поражение. Теперь он бежал по дорогам злой, проклиная римлян, но удовлетворенный мыслью о несчастии, постигшем и других вождей, которым он раньше завидовал.
Комм прожил целый год, скрываясь по атребатским лесам. Там он был в полной безопасности, потому что галлы ненавидели римлян я, подчиняясь им, питали большое уважение ко всем, кто им не повиновался. Окруженный своими приближенными, он жил на реках и в лесной чаще жизнью, не особенно отличавшейся от той, какую он вел, будучи вождем новых племен. Он занимался охотой и рыбной ловлей, обдумывал хитрые планы и пил перебродившие напитки, которые, доводя его до утраты понимания здешних вещей, сообщали ему познание вещей божественных. Но душа его изменилась, он страдал оттого, что больше не чувствовал себя свободным. Все вожди племен или были убиты в боях, или умерли под розгами, или были связаны ликторами и отвезены в римские тюрьмы. К ним у него не было прежней острой зависти, и теперь всю свою ненависть он приберегал для римлян. Золотой обруч, некогда полученный им в качестве друга римского народа и сената от диктатора, он привязал теперь к хвосту своего коня. Своим собакам он давал имена Цезаря, Кая и Юлия. Завидев борова, он звал его Волузением и бросал в него камнем. Он слагал песни в подражание тем, которые слыхал в своей молодости, и в сильных образах выражал ими любовь к свободе.