КОМЕТА
Шрифт:
"Geldi". – Сказал старик по-турецки и, тая лукавую улыбку в реденькой седой бородке, посмотрел полуобернувшись на копошащуюся парочку. Они смешно тарахтели на непонятном ему языке и вообще были не очень приятны. Скоро они стояли все вместе и созерцали величественную красоту, открывшуюся их взорам. И каждый из них думал о своём...
Небо над ними стало необыкновенно - синим, реденькие деревца - приземистыми и корявыми. Кое-где ещё лежал тусклый майский снег, и нежное весеннее солнце только пробуждало от спячки ленивых полусонных насекомых, торопя их собирать свою сладкую дань с первоцветов. И возвышаясь над всем обозримым миром, назидательно указывали на небеса, огромные каменные перста Святого Петра.
"Вот оно это
Ша-У-Као, придя в себя, закрыла рот, молча вытерев нос своему кавалеру, крепко взяла его за руку и потащила вверх к пику. Там, вверху, их ожидало нечто необыкновенное.
Прошлой зимой, когда они оба залечивали свой застарелый сифилис в Бадене, к ним пристала старая цыганка и, ни с того ни с сего схватив руку растерявшегося тщедушного графа, стала умолять его бежать из Парижа. Бежать в Крым, где он найдёт своё счастье и непременное облегчение от страданий. «С нею! Непременно с нею!..» Тыкала она грязными, покрученными пальцами в Ша-У-Као «... и непременно на Ай-Петри!» Она кричала так громко и так долго, что ей пришлось налить. Цыганка удалилась. И жизнь друзей изменилась после её ухода навсегда подчинившись единой цели.
Граф, в пьяном угаре, выползая из Мулен Руж, бил набалдашником трости витрины магазинов на Монмартре, крича «Adieu Paris!» А по ночам, просыпаясь в холодном поту, вопил от ужаса и засыпал только на руках укачивающей его подружки, под тихое пение «Идёт моряк по Севастополю».
Трезвым, он был полон решимости покинуть Францию, задышать бальзамоподобным воздухом свободных пространств, очистить душу постом и молитвой, сделать графиней свою клоунессу женившись на ней. И нежась на крымском побережье лечить вместе, горным мёдом с можжевеловой смолой, свои язвы. Но, трезвым он был крайне редко. И к вечеру закладывал в ломбард, купленные утром, обручальные кольца и снова нажирался.
Уже немолодой танцовщице, мирится с этим никак не хотелось, и не моглось. Хоть она и была завсегдательнецей "Ла Сури" и даже кичилась своей эпатирующей ориентацией, но ничто свойственное нормальным бабам ей было не чуждо. И вот однажды, напоив своего избранника до полусмерти, она, держа его на руках, села в Мюнхенский литерный поезд...
С тех пор прошёл почти месяц и до, этого - самого, «необыкновенного» сейчас было рукой подать. Едва ощутимый аромат весенних цветов придавал обстановке некоторую атмосферу изысканной торжественности. И отмахиваясь от мелких мушек Ша-У-Као тащила графа к вершине. А он, довольный и трезвый, изо всех сил старался поспевать за нею. В его ушах пульсировала кровь и впервые за долгие годы, на впавших щеках заиграл едва уловимый румянец.
Они забирались всё выше и выше. Старик – татарин, оставшийся внизу, иногда терял их из вида, но напрягая своё слабое зрение, видел, как сильная эта, спинастая баба тащит под мышкой своё тщедушное счастье. Прёт и прёт и нет ей устали. Татарин качал седой головой и, что-то бормоча, теребил свою жиденькую бородку. Было хорошо...
Очень скоро, запыхавшаяся Ша-У-Као добравшись к пику, поставила на землю своего суженого и они оба, блаженно улыбаясь, взялись за руки. Впервые они были так счастливы. Впервые их испорченным душам было так светло и легко. Поддавшись этому благодатному чувству неземной эйфории и глядя друг на друга с такой, неведомо откуда появившейся теплотой, приподнялись на мысочки и медленно закружились.
Далеко внизу, белели полупрозрачные облака укутывающие вековые платаны, тысячелетние кипарисы, огромные крымские сосны с плоскими вершинами, росшие на южном склоне исполинского амфитеатра Ялтинской яйлы и, насыщаясь ароматом, томно сползали к блестящему вдалеке морю. Солнце и горы, скалы и горизонт, всё закружилось вместе с влюблёнными, в медленной и торжественной паване. Незаметно для
Всё испортил, спешащий по своим неотложным делам, огромный коричневый хрущ. Жук с треском врезался в глаз счастливой танцовщице. От испуга она громко вскрикнула и закрыла лицо руками. А когда она вновь открыла глаза, графа нигде не было. Он хохоча улетел в пропасть, оставив после себя последнюю свою картину, написанную чем-то бурым на крупных известняковых валунах... Там... Далеко внизу... А клоунессу Ша-У-Као с тех пор никто не видел.
Старик – татарин вздрогнул, услышав страшный обречённый вой и, недолго думая, поспешил домой, намереваясь успеть к вечернему намазу. Он никому ничего не сказал о таинственном исчезновении этой странной парочки. Но, когда он слышал о поселившемся на Ай-Петри шайтане, прятал глаза и спешил в мечеть.
И сейчас в мае, когда высоко в горах раскрываются белоснежные головки крымского эдельвейса, если хорошо прислушаться, то можно услышать, как плачет о своём упущенном счастье несчастная сифилитичка - клоунесса Ша-У-Као.
МАхИМКА
***
По мотивам «Морских рассказов» К. М. Станюковича.
Глава первая (В далёком Занзибаре…)
Лето 1896 года. Сгущаются скорые экваториальные сумерки над архипелагом, теряющим позолоту последних лучей заходящего солнца. Родина… Родина пахнет мило. Щекочет ноздри аромат цветущих гвоздичных деревьев, нагревшейся за день кокосовой стружки, набитой в тюки, запах ванили, медовых плодов вызревшего карамболя и, конечно же, гашиша. Его здесь курят все, от султана до самого последнего поберушки. Даже чернокожие рабы, которых готовят для перепродажи на невольничьих рынках Марокко и Алжира, к вечеру растягивают на всех огромную трубу, свёрнутую из табачного листа, покорно глядя на мир и своё место в нём, усталыми и добрыми глазами.
Хоть и изнасилованная, но всё – таки, ещё довольно буйная субтропическая природа окружающая крепостные стены Mji Mkongwe, (Древнего Города) впитывает в себя этот вездесущий горчащий запах и ежевечернее, благодарно переполняется трелями мириадов цикад и гомоном ночной живности. Но, очень скоро всё устало замолкает и становится слышно завораживающее дыхание, старого как мир, океана.
«...Из-за ле-е-е-э-су... Да, дрему–у-у-чего... Поднима-а-алас из-за моря Богоро-о-о-душка...» - Проорал пьяный голос, доносящийся из окон султанского дворца. Где-то закричал, не к месту, глупый молодой петух и тихо забрехала одинокая осипшая шавка.
В дворцовых покоях чад бражный и бардак нешутошный. Вздрогнули, заслышав приближающиеся неверные шаги и ругань, стражники–евнухи, охраняющие вход в гарем. Замерли по струнке стерегущие дворец нахуры, глядя, как пугая уснувших павлинов, в сад вываливаются два, почти бесчувственных, тела.
Это молодой Султан Халид бин Баргаш и его гость – старый моряк Российского Императорского флота – Максим Богатырёв, или попросту Максимка, гулять изволили. Оба одинаково черны и пьяны в хлам. Сходить «до ветру» у приятелей выходит синхронно и, вытерев руки о парчу расшитых золотом одежд, они крепко обнимаются и, непроизвольно кружась, силясь сохранять равновесие, хохоча вываливаются на спящие улицы столицы.