КОМЕТА
Шрифт:
А пока императорские комиссии согласовывали планы грандиозных перемен, Леопольд Банифатьевич решил выстроить, в благодарение Господу, за неисчерпаемые его милости, небольшую церковку на собственный кошт.
Через два дня после того, как на маковке свежесрубленной церкви водрузили привезенный им серебряный крест, барин получил письмо с уведомлением об исключении его земель из реестра подходящих территорий.
Он запил, топя в вине своё горе.
И однажды, будучи сильно пьяным, решил сжечь церквушку. Велел запрягать, снял со стены два именных заряженных пистоля и, сунув их за пояс,
***
Пронька был счастлив. Его невеста была молода и румяна...
А барин - зол пьян и, как нельзя, некстати. Стрелял из пистолей, бросался на гостей с кулаками, заставлял их таскать солому, и обкладывать ею, ни в чём не повинную церковку.
Короче говоря - портил свадьбу немилосердно, явно не отдавая себе в этом отчёта, и даже не понимая "куда он попал?", пока ему не предложили "опрокинуть за здоровье молодых".
Глянув на невесту, он тут же забыл о церковке и о Боге с его немилостями, а вспомнил о благословенном 1767ом годе, когда крепостным было, строго-настрого, запрещено подавать жалобы (челобитные) на своих помещиков и, в одночасье подобрев, улыбнулся ей.
Он уехал из Перыни только рано утром, довольный, успокоившийся и помятый. За его спиной сливались с горизонтом, и серые крестьянские домишки, и белеющая свежими брёвнами сруба церковка, и чёрный лес, и синее безмятежное небо...
Следом за ним исчез в лесу и мрачный как его горе, опозоренный жених - Пронька.
И вот теперь, ночью, спустя два дня, он сидел на деревянном порожке запертой церквушки, уставший, грязный и невероятно гордый собой.
«Живой, живой!..» шептались люди. И обступали Проньку всё плотнее и плотнее.
– "Ну, не томи Прохор!" - Взмолился, не выдержав затянутой паузы, дядя Пимон.
Пронька, не спеша, поднялся на ноги и оглядев собравшихся (добрая половина которых приходилась ему роднёй, а остальные их родственниками) отрусил портки, пригладил шевелюру и начал;
– Конец барину!..
Собрание одобрительно загудело и на глазах крестьян, в холодном лунном свете, заблестели слёзы гордости за соплеменника.
– ...Конец барину скоро будет! Пьёт, как чёрт! И дворня тоже пьёт. Все спят вповалку и все смертельно пьяны. Пьют немилосердно! И дух сивушный слышно за версту! Я целый день пролежал в кустах, наблюдал, и всё заприметил.
Собравшиеся загудели, но уже несколько иначе.
– "И что с того? Мы-то подумали было..." - Разочарованно протянул дядя Пимон.
Пронька засмеялся.
– Подумали, что порешил я барина? Зарезал? Задушил кровопийцу? Красного петуха пустил в усадьбу гадскую?
Пронька снова засмеялся. Все, недоумевая, глядели на него, вытирая рукавами мокрые глаза.
– Что, думаете я не способен на месть похуже? Думаете сердце воробьиное? Трусоват?! Ошибаетесь родные! Плохо вы, видать, знаете Прохора Грыжу! Когда я зол, я лют и беспощаден!
Говоря это, Пронька поднялся на церковный приступок, и стал казаться себе и собравшимся значительно более могучим.
– Не томи Ирод... Пронечка, потешь душеньки наши... Уж не кожу ли с живого-то лиходея спустил, демон?.. Нетерпеливые слушатели пустились в догадки, и
***
Утро застало Леопольда Банифатьевича Жуппеля на полу, с невыносимой жаждой и нестерпимой головной болью. Он стонал, не будучи в силах самостоятельно подняться, и звал кого-нибудь из дворни. Но никто не отзывался. Ценою невероятных усилий он, всё-таки, встал на ноги и, нащупав на поясе ключи от кладовой, побрел, спотыкаясь о разбросанные вещи, пустые бутылки из под крымской «Мадеры», молдавской «Мальвазии» и подозрительные ёмкости разящие брагой, в надежде испить живительного пития.
Сжимая раскалывающуюся голову руками, он тащился на непослушных ногах к заветным бочкам с соленьями. Одна мысль о капустном рассоле вызывала обильное слюноотделение, и болезненные спазмы в пересохшем горле.
Из последних сил старик ковырял огромный амбарный замок пляшущим в дрожащих руках ключом, и наконец справившись, грузно ввалился в спасительную прохладу каменного погреба.
Схватив, стоящий на полу, большой деревянный ковш, Леопольд Банифатьевичч с нетерпением склонился над заветной бочкой с квашеной капустой...
Но, вдруг, побледнел схватившись за сердце, и стал задыхаться...
Там было насрано...
Ebanopticum. Компиляция первая
***
Из письма академика Н.П. Кастерина, адресованного А.К. Тимерязьеву.
"...Многоуважаемый Аркадий Климентьевич! Вы знаете, что с упразднением КСУ [Комитета содействия Ученым] я перестал получать ту денежную поддержку, которая освобождала меня от материальных пут и позволяла всецело отдаваться творческой работе. Академия Наук не только не пошла навстречу моей работе, но проявила прямо враждебное отношение, почему — это мне совершенно неясно и по сей день ..."
***
... Опять ты? Не могу тебя больше видеть!.. Не хочу тебя больше видеть. Убирайся!
– Ну, Вы только послушайте, Егор Тимофеевич!
– Для изучения изменений в поверхностном натяжении этилового эфира, необходимо значительно увеличивать температурный интервал!
– А нахуя мне это слушать?..
– Потому что Каверин – дурак! Поверхностное натяжение эфира, соприкасающегося со своим насыщенным паром я, в отличие от него, изучаю, принимая поверхность мениска за шаровую для узких капиллярных трубок.
– Заёбывать меня явился? Кто тебя впустил? Ты безжалостный головастик! И чё? Дай я сяду...
– Ну, смотрите - более быстрое убывание с возрастанием температуры величины подъема жидкости в капиллярных трубках по сравнению с убыванием ее плотности, противоречит теории Лапласа. Проанализировав многочисленные эксперименты ряда ученых, я установил, что при возрастании температуры сцепление жидкости уменьшается быстрее, чем квадрат ее плотности!
– Ты что ебнутый? Займись делом! Иди ко мне в лавку мануфактурой торговать.