Комедиантка

Реймонт Владислав

— Могу еще кое-что добавить… кулаком…

— Спросите, пан директор, у хора: все видели, кому преподнесли букет.

— Хор из четвертого акта! — крикнул Цабинский за кулисы.

Вошли актеры, некоторые из них уже успели наполовину раздеться. Вместе с ними вошла Янка.

— Устроить Соломонов суд!

В уборную набилось много народу; насмешки, как фейерверк, сыпались на голову ненавистной Качковской.

— Кто видел, кому дарили букет? — спросил Цабинский.

— Мы не заметили, — последовал единогласный

ответ. Никто не желал восстанавливать против себя ни ту ни другую сторону, только Янка, презиравшая ложь и несправедливость, сказала:

— Панне Зажецкой. Я стояла рядом и все видела.

— А этой выскочке что здесь надо?! Явилась с улицы, да еще голос подает… какая-то там! — задыхаясь от злости, бросила Качковская.

Янка подступила к ней и голосом хриплым от гнева сказала:

— Вы не имеете права оскорблять меня! За меня некому заступиться, но я сама постою за себя и не допущу этого! Слышите! Я найду, что ответить. Еще никто меня не оскорблял и не будет!

Голос Янки дошел почти до крика, необузданная натура брала верх. Все вдруг смолкли — столько достоинства и силы звучало в Янкиных словах. Бросив на обидчицу уничтожающий взгляд, Янка повернулась и вышла.

У Качковской от злости перехватило дыхание, зато актеры давились со смеху, особенно была довольна Мими.

Цабинский убежал и, наскоро переодевшись, помчался в кассу.

— Ого, хороша штучка эта новенькая! — заметил кто-то.

— Качковская теперь ей не простит…

— А что она сделает? Новенькую дирекция опекает…

Мими после окончания спектакля побежала к хористкам, разыскала Янку, которая все еще не могла прийти в себя от возмущения, бросилась ей на шею, расцеловала, засыпала словами благодарности:

— Какая вы добрая… Как я вас люблю!

— Я была обязана так поступить.

— Не побоялись, как другие, нажить врага!

— Это меня никогда не пугало. Сила человека измеряется количеством его врагов, — с достоинством заметила Янка, продолжая неторопливо переодеваться.

— Поедемте с нами в Беляны, хорошо?

— Когда? Я ведь еще никого не знаю.

— Собираемся на днях… Поедут Вавжек, Майковская с Топольским и один литератор — у нас его пьесу собираются ставить, очень интересный человек, и вы с нами. Соглашайтесь. Повеселимся на славу, будьте уверены.

Мими еще долго упрашивала Янку. На уговоры и поцелуи Янка отвечала довольно холодно, но поехать в Беляны наконец согласилась.

— Знаете, завтра будет такой кутеж! Именины Цабинской. А теперь собирайтесь, выйдем вместе.

Они дождались Вавжецкого и все вместе отправились в кондитерскую пить чай, прихватив еще и Топольского, который тут же за столиком сочинил уведомление: все должны были собраться на репетицию ровно к десяти, без опозданий.

V

Для

Цабинского были важными только те дни, когда давались представления, из прочих лишь три дня почитались необычными: сочельник, первый день пасхи и… именины жены — девятнадцатого июля в день святых Винцентия и Павла.

В эти дни дирекция театра устраивала роскошные приемы.

Цабинский-скряга уступал место Цабинскому-хлебосолу, открывались шляхетские тайники наследственной расточительности. Произносились красивые речи, гостей поили сверх меры, денег не жалели. Правда, спустя месяц незаметно уменьшались авансы, директор все чаще жаловался на скудость театральных сборов, но на все это как-то не обращали внимания — веселиться так веселиться! Особенно богато и торжественно отмечались именины директорши.

Настоящее имя Цабинской было Винцентина, почему муж называл ее Пепой, никто никогда не спрашивал, так далеко любопытство не заходило.

Как требовал Топольский, вся труппа собралась на репетицию без опозданий. Должны были репетировать «Мученицу» д'Эннери, где главную роль, одну из своих самых эффектных и самых мелодраматических, неизменно раз в год исполняла директорша. Тут она играла действительно хорошо, вкладывала в монологи столько слез и столько чувства, что публика приходила в восторг, а это, в свою очередь, очень радовало именинницу.

Этот именинный спектакль становился обычно истинным бенефисом для новеньких, для него специально подбирались самые слабые силы, и Пепа выигрывала на их фоне.

Цабинская, не проронив ни слова, прошла прямо на подмостки, и, пока шла репетиция, директорше никак не удавалось скрыть волнение, которое она испытывала.

После окончания репетиции собрались актеры. Топольский выступил вперед, Цабинская, изобразив на лице удивление, скромно опустила глаза и ждала.

— Позвольте мне, уважаемая пани Цабинская, от имени ваших коллег принести вам в день именин самые сердечные поздравления, от глубины души пожелать вам долгие годы быть украшением нашей сцены, отрадой мужа и детей. В признание ваших артистических заслуг и в благодарность за вашу дружбу мы просим вас соблаговолить принять этот скромный подарок от искренне любящих сердец как слабое выражение нашей признательности за вашу доброту и сердечность.

Окончив поздравительную тираду, режиссер протянул директорше коробочку с ослепительно сверкавшими сапфирами. Сапфиры были куплены на собранные деньги. Вручив подарок, Топольский поцеловал имениннице руку и отошел в сторону.

Теперь все по очереди подходили к имениннице, целовали руку, женщины кидались на шею с излияниями дружбы.

Владек, который прошел церемонию целования, потащил Топольского за кулисы:

— Сплюнь, да поскорее, не то отравишься такой дозой вранья.

— Зато она не отравится.