Комедиантка
Шрифт:
Девушка спустилась вниз, к Совинской.
— Ради бога, как я выгляжу? Только скажите честно, — взволнованно обратилась она к Совинской.
Та осмотрела новоиспеченную хористку со всех сторон и старательно растерла румяна на ее щеках.
— Чей у вас костюм?
— Пани Цабинская одолжила.
— О! Должно быть, вы чем-то ее растрогали, она ведь никому не дает.
— В самом деле, она сегодня так расстроена… Рассказывала такие грустные истории…
— Комедиантка! Играй она так на сцене,
— Вы, наверное, шутите? Она рассказывала мне о Львове, о своем прошлом.
— Врет баба! Был у нее там любовник, гусар какой-то, устраивала в театре скандалы, вот ее и вышвырнули оттуда. Да и что она делала во львовском театре? Хористкой была! О-хо-хо, старые басни… Мы-то их давно знаем… Будете верить всему, что услышите в театре, голова у вас распухнет!
Янка не ответила; она не могла, не хотела верить Совинской.
— Скажите мне, как я выгляжу?
— Хорошо… даже отлично!.. Сегодня вам не отбиться от ухажеров! — сказала она так неожиданно и желчно, что девушка от неловкости залилась румянцем.
Янку все больше охватывало волнение; она ходила по сцене, наблюдала в глазок за собиравшейся понемногу публикой, бегала в гардероб, то и дело смотрелась в зеркало. Она старалась успокоиться, но ее все сильнее охватывала нервная дрожь, и Янка не могла ни стоять, ни сидеть. Временами ничем не объяснимый страх лишал ее сил, и она готова была бросить все и убежать.
Она не замечала людей, суеты за кулисами, даже самой сцены, в мозгу отражалась лишь неопределенная, движущаяся масса глаз и лиц. С замиранием сердца смотрела она на публику.
Когда прозвучал второй звонок, Янка ушла со сцены и встала вместе с другими хористками в боковой кулисе в ожидании выхода. Одна из хористок, заметив, что Янка дрожит всем телом, взяла ее под руку.
— Выход! — крикнул помощник режиссера, толпа подхватила Янку и вынесла на сцену.
Внезапная тишина, блеск софитов привели ее в чувство. Ничего не видя, смотрела Янка на публику и не могла произнести ни слова. Ее тормошили, подбадривали, но девушка никак не могла понять, что происходит вокруг нее и в ней самой. Лишь диалог и вступивший за ним хор привели ее в себя.
Уйдя со сцены и спрятавшись за кулисами, Янка успокоилась и уже злилась на себя за то, что поддалась этому детскому страху.
Во время второго акта Янка волновалась, но уже пела, слушала музыку и смотрела на публику. Встретившись взглядом с редактором, сидевшим в первом ряду, она совсем приободрилась, а его приветливая улыбка еще больше придала ей смелости. Сначала Янка видела только его, потом стала различать лица других зрителей.
Пока шел комический диалог и хористки, изображавшие народ, прогуливались по сцене, перешептываясь, Янка присматривалась к своим новым подругам.
— Бронка, вон твой
— Глядите-ка! Даша в театре… У! Как разрядилась…
— Еще бы! Отбила у Мими банкира.
— Где она сейчас выступает?
— В «Эльдорадо».
— Сивинская! Застегни мне крючки — юбку потеряю, только говори мне что-нибудь на ухо — никто не заметит.
— Людка! У тебя парик линяет.
— Следи лучше за своими космами!
— А я завтра отправлюсь в Марцелин с одним… Может, поедешь с нами, Зелинская?
— Смотри, вон тот студент с краю строит мне глазки.
— Не люблю этих голодранцев.
— Зато какие веселые парни!
— Благодарю! У них только и есть, что водка да сардельки. Неплохое угощение… для уличных девок.
— Тише, Цабаниха в ложе.
— Что это она вырядилась сегодня как девочка?
— Тихо! Поем.
Каждый раз с небольшими вариациями повторялось то же самое. Хористки посылали зрителям обворожительные улыбки. В паузах успевали обменяться мнениями о публике, в основном о мужской ее половине, женщин же удостаивали только критикой и насмешками.
В кулисах было полно народу — костюмерши, машинисты, мальчишки из буфета, ожидающие выхода актеры; все смотрели на сцену. Няня с двумя старшими ребятишками Цабинских сидела почти на авансцене, под самым занавесом.
Было очень жарко, и актеры чувствовали себя неважно — казалось, грим вот-вот потечет по щекам.
Вавжецкий из-за кулисы отчаянно подзывал Мими, которая в это время пела дуэт с Владеком. Она то и дело украдкой показывала Вавжецкому язык, но понемногу придвигалась к нему все ближе.
— Дай скорей ключ от квартиры… Забыл ботфорты, а мне их сейчас надевать.
— В платье, в гардеробе. Мог бы и сам сообразить, — ответила Мими и, взяв высокую ноту, поплыла на середину сцены.
Владек то и дело сбивался, Хальт стучал палочкой о пюпитр. Грозное недовольство дирижера окончательно смутило певца, и он пел все хуже и хуже.
— Специально засыпает меня, свинья, шваб, — шипел он злобно, не забывая страстно обнимать Мими в любовной сцене.
— Не дави же так… Боже мой, переломаешь ребра! — шипела Мими, томно улыбаясь.
— «Но я люблю тебя… безумно люблю! Люблю тебя…» — пламенно пел Владек.
— Совсем рехнулся! У меня же синяки будут и…
Тут ей пришлось замолчать, потому что Владек кончил петь, и лавиной грянули аплодисменты. Мими взяла партнера за руку, и, раскланиваясь, они вышли к рампе.
В антракте Янка с интересом приглядывалась к первому ряду партера: ей сказали, что там сидят театральные обозреватели, да и сама она видела таблички с названиями газет на спинках кресел.
Редактор стоял в проходе и разговаривал с каким-то тучным блондином.