Командир
Шрифт:
— Оба пока свободны, — приказал летеха, злобно щуря глазки.
— Не боишься со мной один на один оставаться? — спросил я, проводив выходящих бойцов взглядом, после чего снова сплюнул тягучую красную слюну.
— Ты сейчас ни на что не годен. Ха, да с тобой сейчас любая бабка справится!..
— …кроме тебя!
— Вот сука! Ты, урод, мало получил?! Лучше подпиши, а то ведь еще хуже будет!
— Да пошел ты!
Вставший сержант, скособочившись от боли, подошел ближе и сказал:
— Товарищ лейтенант, давайте его, как того майора? Никто и не узнает?!
В это время сквозь
— Тебе, товарищ Шкет, лучше бы выйти, там, кажется, начальство приехало.
Сбледнувший с лица летеха поправил ремень и, надев фуражку, быстро вышел на улицу.
— Ну что, болезный, вот мы и одни остались, — сказал сержант, положив мне на плечо руку.
— Точно, и теперь к тебе никто на помощь не придет. — После чего последовал мощный удар головой в живот.
Сержант согнулся, я, резко наклонившись назад, со всей силы врезал ногами по туловищу Жмыха, отчего он улетел к столу и, отскочив от него, упал на пол, а я свалился на пол вместе с табуретом. Как только я собрался подняться и добить его, открылась дверь, и в комнату ввалилась целая толпа народу. Первое, что они увидели, это меня, лежавшего на полу и бьющегося в агонии.
А что я мог сделать, когда услышал топот сапог? Конечно, остался лежать на полу и делать предсмертный вид, благо сильно стараться не надо, отделали меня знатно, и многочисленные синяки покрывали как лицо, так и все тело.
Двое сразу же бросились ко мне и стали приводить в чувство, но я не приводился, сквозь закрытые веки мне ничего не было видно, но при этом я внимательно слушал. На сержанта, кстати, никто не обращал внимания.
— Лейтенант, ты что, охренел?! Да я тебя… … … и … урод! — Последнее слово было мне понятно, насчет остальных сомневался, что правильно понял.
В это время мне сунули какую-то тряпочку под нос; вдохнув знакомый запах, я мгновенно очнулся и сквозь зубы застонал, делая вид, что сейчас снова провалюсь в беспамятство.
Все-таки меня привели в более или менее нормальное состояние, по крайней мере, я делал вид, что понимаю, о чем меня спрашивают. Мне развязали руки. Стараясь незаметно разрабатывать их, я отвечал на вопросы командира в форме майора. Только хрен он был майором. Видя, как перед ним тянется подполковник, я всерьез подумал, не генерал ли он.
— …итан, ты слышишь меня? Капитан Михайлов? Все правильно?
— Да, товарищ полковник, я капитан Михайлов, это я звонил. — Раздумывая над званием стоящего передо мной майора, я невольно назвал его полковником, которое определил как наибольший вариант. И судя по тому, что майор не поправил меня, я попал в точку.
— Хорошо, как ты себя чувствуешь? Сможешь выдержать дорогу?
Кивнув, я посмотрел на вставшего сержанта Жмыха, стоящего ко мне вполоборота. Прикинув все шансы, я позволил двум приехавшим с майором-полковником бойцам подхватить меня под руки и повести к двери. Но мне пока этого было не надо, резким рывком стряхнув их руки и оттолкнув в стороны, я успел сдернуть у одного из бойцов карабин, висевший на плече. Остальные только начали поворачиваться
— Квиты, — выдохнул я. На все это у меня ушли те немногие крупицы силы, что еще оставались, и, уже теряя сознание, я упал на пол. При этом никто не успел меня подхватить… гады.
Первое, что я увидел, когда очнулся, это потолок самолета и маленькие иллюминаторы. И только через некоторое время до моих ушей стал доноситься звук авиационных моторов. Скосив глаза, увидел, что салон набит людьми. От наблюдения меня отвлекло лицо непонятного майора, склонившегося надо мной, которое что-то произнесло:
— …чнулся …олезный? Как себя чувствуешь?
Не знаю, известен ли сейчас этот знак, но я поднял руку и, сжав кулак, показал вверх большой палец.
Фальшивому майору я не соврал. Свое состояние я действительно оценил как хорошее, не отличное, а хорошее. Я еще раньше заметил, что после ранений и контузий прихожу в себя очень быстро. Хорошенько выспался — и готово. Нет, кое-какие последствия остаются, которые потом быстро сходят на нет, но все-таки остаются. Вот и сейчас я кроме слабости чувствовал ноющую боль. Лежал я на полу и вроде как на носилках, приподнявшись с помощью того лейтенанта, который попытался помешать мне поквитаться со Шкетом, сел на лавку рядом с фальшмайором.
Подождав, пока салон транспортника перестанет крутиться, осмотрелся под любопытными взглядами остальных пассажиров, которых кроме меня оказалось около десятка.
Судя по покачиваниям, воздушным ямам и болтавшимся перед моим лицом ногам стрелка-радиста, находящегося в стрелковой люльке и наблюдающего за небом, мы все-таки летим.
За спиной здоровенного старшины с ППД в руках я заметил смутно знакомую фигурку с замотанной челюстью.
«Смотри-ка, и Шкета прихватили», — мысленно удивился я. Наклонившись к фальшмайору, спросил, кивнув на летеху:
— Товарищ майор, а этого зачем взяли?
Несмотря на мой шепелявый вопрос из-за выбитых передних зубов, фальшмайор меня понял:
— Приказ из Москвы. Он сынок Члена Военного Совета, и его художествами решил заняться САМ.
— Сколько я был без сознания?
Фальшмайор показал руками.
«Вот это ни фига себе?! Семь дней! Однако».
Кивнув, что понял, попросил чего-нибудь поесть. Желудок, когда о нем вспомнили, сжался в голодных спазмах. Взяв протянутое мягкое печенье и фляжку запить, стал осторожно жевать. Отпив из фляжки, в которой оказался холодный и подслащенный чай, я машинально пробежался по остаткам зубов и замер. Пройдясь языком еще раз, понял, что над ними кто-то поработал, нет острых торчащих обломков. Удивляло, когда это успели меня так подлечить, что я не замедлил спросить у фальшмайора.