Коляска
Шрифт:
— Забавно, как деревья растут вдоль тропы. Это меньше похоже на тропу, больше на тоннель.
— Не тоннель. Воронка! — сказал Гудкайнд и поводил бровями.
— Что вы имеете в виду?
— Эта тропа на линии лея, — сказал ему Гудкайнд. — Вы, должно быть, чувствовали это. Завет чувствовал и действовал соответственно. Посадили свои деревья вдоль нее. Посадили их и питали их кровью. Они резали себя, понимаете? В старые времена нелегко было присоединиться к Завету. Требовались годы. Один из последних шагов, прежде чем человека могли принять, он должен был вырезать крест на ладони и истечь кровью для дерева. Излить свой грех в почву.
— Воронка для чего?
— Не знаю, — сказал Гудкайнд и пожал плечами со смехом. — Только те, кто прошел последние таинства, могут знать все их секреты, что исключает таких парней, как вы и я. Но воронка — это просто инструмент. В нее можно вылить что угодно. Топливо. Зерно.
— Обиду, — пробормотал Уилли.
— Что?
— Ничего. Кстати, о зерне — мне следовало взять буханку хлеба на закваске.
— У нас есть свежеиспеченный, — сказал Гудкайнд. — Еще горячий. Еще даже не выложил. Дайте я вам принесу.
Он умчался на своих долговязых ногах, оставив Уилли с одной из бесчисленных женщин Гудкайнда. Это была не его жена — дочь, возможно, или внучка, с прямыми каштановыми волосами и густыми сросшимися бровями. Она сложила последние вещи Уилли в коричневый бумажный пакет.
— Оставьте ее, — сказала она, ее голос был каким-то сердитым шепотом. — Просто оставьте.
Никогда раньше женщины Гудкайнда с ним не разговаривали, и он был озадачен, не был уверен, что правильно ее расслышал. — Коляску? Брайан сказал, что можно продолжать пользоваться.
Она открыла рот, чтобы сказать что-то еще — во всей наклоне ее тела была срочность — но тут за прилавком снова появился Гудкайнд, и она сжала губы и сунула ему его продукты. Уилли посмотрел на девушку, встревоженный, ожидая продолжения, но она повернулась и исчезла в заднем офисе, не взглянув на него больше.
— Хлеб наш насущный дай нам на сей день! — воскликнул Гудкайнд и протянул Уилли буханку, дымящуюся и ароматную в бумажной обертке.
— И прости нам долги наши? — спросил Уилли.
— Нам бы так повезло, — сказал ему Гудкайнд и снова поводил бровями.
семь
Он держал свои сумки и смотрел в корзину коляски. Черная плесень пятнила полосатый матрас. Может, поэтому девушка сказала ему оставить ее. Возможно, она думала, что это негигиенично. Очень вероятно, что она была права. И плевать на плесень. Неужели он действительно хочет класть свои продукты в эту штуку после того, как в ней гнездился енот? Лучший вопрос был: Хочет ли он нести двенадцать фунтов покупок обратно, мошки садятся ему на лицо, пируют на его поту, пока его руки заняты и он не может отмахиваться? Еда, в отличие от него, имела некоторую защиту. Продукты отправились в коляску.
Разговоры Гудкайнда о линиях лея и кормлении тисов греховной кровью не сделали его нервным насчет дорожки для верховой езды. Совсем наоборот. Ему нравилась идея, что здесь есть сила и старики знали об этом. Ему нравилась идея, что они создали аллею, укрытую от ужасов повседневности, зеленую нору, идущую вне реальности, место, где было вооооот-вот возможно посетить жизнь, которая была украдена у него. Отдохнуть в альтернативной,
Здесь, на дорожке для верховой езды, без свидетелей и судей, без тех, кто сочтет его глупым, он мог катить коляску, гуляя с ребенком, которого никогда не было. Он мог петь ему, если хотел, а он хотел. Он пел «Baby Won’t You Please Come Home», и на этот раз он пел припев, и это даже не казалось странным.
Baby won’t you please come home?
Because your daddy’s so alone.
Он увидел белую вспышку краем глаза и оглянулся, подумал, что мельком увидел бородатую неясыть. Это был всего лишь круг обнаженной древесины на стволе тиса, голая древесина была самой яркой вещью в полумраке. Он был размером с человеческое лицо, и, подойдя ближе, он увидел надпись, вырезанную на мягкой древесине:
ЕФРЕМ АШЕР, КАЮЩИЙСЯ, ИСТЕК КРОВЬЮ ЗА СЕБЯ,
АННУ, ГРЕЙС, МИРИАМ, ДОЛОРЕС, ГАРМОНИ, ЛИКОВАНИЕ
И НАШЕГО СПАСИТЕЛЯ ИИСУСА ХРИСТА
ПРИНЯТ В СЕЙ ВЕЧНЫЙ ЗАВЕТ 13 ФЕВ 1943
Он оглянулся на пройденный путь и увидел еще один круг ободранной коры на следующем тисе. Их было легче разглядеть в жутком полумраке. Обнаженная древесина ловила угасающий солнечный свет и мерцала. Все деревья были отмечены одинаково. Он осознавал это, когда ребенок издал скрипучий плач из коляски, как дети делают, когда папа перестает катить коляску.
Это птица. Как в прошлый раз , подумал он.
Ребенок закричал снова, и больной укол тревоги, почти электрической природы, казалось, пронзил его кости.
— Нет, не птица. Это лиса, — сказал он вслух. Во рту у него пересохло. Это птица, это самолет , подумал он. Это невозможный ребенок .
Ребенок снова издал скрипучий звук страдания, и он оказался не в силах повернуть голову и посмотреть. Он решил, что лучше протереть очки. Он не знал, ужаснулся он или восхитился. И то, и другое, возможно. Уилли снял их и протер полой рубашки — они были покрыты желтой пыльцой — а затем наклонил их так, чтобы увидеть коляску, отраженную вверх ногами в кривизне линз. Ребенок поднял одну пухлую ручонку и снова опустил ее.
— Я этого не видел, — сказал он, но, повернувшись обратно, он не заглянул в коляску. Как только он встал за ручки, он был в безопасности — он не мог видеть внутрь коляски. Тент закрывал обзор. Все будет хорошо, когда он снова начнет катить, решил он. Лиса убежит, когда услышит грохот и лязг коляски, поднимающейся в гору. К тому же, ребенок успокоится, как только они снова начнут двигаться, даже если ребенка нет.
Он оказался прав. Он больше не слышал (ребенка) лису, и вес, смещавшийся туда-сюда в коляске, был от продуктов, а не ребенка. И неважно, что это не было похоже на сумки. Это катилось иначе. Это двигалось.