Коляска
Шрифт:
Пожалуйста, позволь мне помочь.
Я люблю тебя, Уилли.
Он вздрогнул от внезапно заколовших глаз. Он отвернулся от телефона, словно экран был слишком ярким, ослеплял его. Он встал. Он сел. Ему казалось, что его сейчас вырвет.
Со мной что-то не так , подумал он. Когда он снова встал, пол качнулся у него под ногами, и он представил корабль, кренящийся на волнах. Он перечитал сообщение. Его зрение поплыло, и он опустил телефон.
Его мышление
В каком-то смысле это было облегчением — признать, что он переживает психический срыв. Он не осознавал, насколько он зол на Марианну за потерю ребенка, или насколько он зол на мир за то, что тот отнял его у него. Вместо этого он бежал в странную и нездоровую мечту. Ему нужен был специалист и рецепт.
Уилли поднялся по ступенькам и встал на маленькой площадке, лицом к двери их спальни. Он хотел войти. Он хотел бы проскользнуть под дверью спальни, чтобы его не услышали, влезть в кровать, чтобы его не почувствовали.
Что остановило его, так это еще один выстрелоподобный хлопок снаружи. Чертова дверь сарая будет хлопать всю ночь — будить его, будить их обоих — если он не выйдет, чтобы задвинуть засов. Он не помнил, почему он не задвинул его в первый раз. Когда он спускался по лестнице, первые капли дождя начали стучать по черепице.
Он не мог найти свои ботинки. Один был рядом с креслом. Он пошел искать второй и пнул ноутбук, который лежал на полу рядом с креслом. Ему хотелось, чтобы он не был так пьян. Тени от капель дождя расплывались по стене. Он поднял ноутбук и отнес его на боковой столик под окнами, выходящими на задний двор, и именно тогда он увидел коляску. Она стояла снаружи, в нескольких футах от задней ступеньки, видимая в тусклом свете из кухонных окон. Он мог видеть темные вмятины, которые колеса оставили в траве, тянущиеся обратно по изгибу холма в сторону сарая. Он пытался понять, как она там оказалась, когда услышал стальной хлопок дверцы для собаки на кухне.
Это ветер , подумал он. Только это был не он, и он знал это. Порывы хлопали дверью сарая снова и снова, но за все время, пока он был внизу, он не слышал дверцу для собаки ни разу. Та сторона дома была подветренной.
Ему стало любопытно трудно двигаться, повернуться к кухне. Вид коляски зафиксировал его на месте, и теперь ему пришла ужасная мысль. Да, его мышление было больным. Но что сделало его больным? Коляска, вот что. Марианна взглянула один раз и сказала, что она заражена, что мог увидеть кто угодно.
Кто угодно, кроме него.
Он услышал костистый стук на открытом вишневом полу. За ним последовал второй стук и третий, звук чего-то ползущего в темноте. Это был ребенок, он знал. Его ребенок, тот, которого он растил последний месяц на своих прогулках по дорожке для верховой езды. Он вскармливал его своими обидами, и тот отъелся — он не сомневался, что вырастил большого, сильного,
С величайшим усилием ему удалось оторваться от окон и посмотреть через комнату. Через мгновение он — оно — выползет в поле зрения. Он приказал себе не кричать. Если он останется совершенно неподвижным, оно может его не увидеть.
Оно двигалось на четвереньках, вышло из кухни в гостиную. Оно было голым, и у него была голова ребенка, может, годовалого, и его кожа была покрыта такими же черными пятнами плесени, что и брезент тента коляски. Оно не смотрело в его сторону, не знало, что он там. Оно неумолимо ползло к лестнице и остановилось внизу, чтобы взглянуть вверх. Оно положило одну руку на первую ступеньку. Уилли чувствовал себя почти парализованным ужасом, наблюдая, как оно движется через комнату, сквозь темноту, но мысль о том, что оно поднимется по лестнице к Марианне, вернула его к себе.
Он свистнул, одну чистую ноту. Оно повернуло голову, ища его, и он увидел, что его рот был кожистой черной дырой, ртом непристойного старого человека. Ребенок уставился на него, челюсти разинуты, и что-то выпало из его рта и заизвивалось на полу. Гусеница непарного шелкопряда, толстая и щетинистая проволочными черными волосками. Он подумал, что это вообще не младенец, а только что-то, носящее идею младенца, и носящее ее плохо. Низкий, дребезжащий, стучащий звук начал исходить из его горла, звук на полпути между кошачьим мурлыканьем и лязгом изношенного коленвала, стучащего на холостых оборотах.
— Ладно, ты, маленький ублюдок, — сказал Уилли. Он должен был бы задыхаться от страха, но в тот момент его страх покинул его в одном выдохе. Он не мог быть отцом. Но он все еще мог быть мужем и не дать ему подняться наверх. — Иди к папе.
Когда оно снова двинулось, оно не поползло, тяжело и неуклюже, как младенец. Оно ринулось, как бешеная собака, спущенная с цепи. Дребезжащий, грохочущий звук в его горле стал ближе к задыхающемуся рычанию, и это тоже было похоже на бешеную собаку. Уилли набрал полную грудь воздуха, чтобы закричать, чтобы крикнуть Марианне бежать, когда его заткнуло от вони. Его обоняние наконец вернулось к нему полной силой.
Младенец смердел плесенью и старой кровью. Он пах местом бойни. Чем это, как выяснилось, и оказалось.
четырнадцать
Он не знал, что было внутри этого детского костюма, только что когда оно ударило его, оно выбило ему левую ногу в колене, раздробив коленную чашечку так, что та сложилась назад с хлопком, как лопнувшая лампочка. Уилли рухнул, словно под ним открылся люк. Он слышал, что нет ничего болезненнее раздробленной коленной чашечки, но это не причиняло ему боль больше, чем если бы его сбила проезжающая машина. Шок был слишком велик для боли — даже когда младенец положил обе пухлые ручонки на него и вонзил зубы в его плоть. Он вскормил его своей яростью, но теперь, когда оно выросло, он полагал, ему нужно что-то более существенное. Он не пытался сбросить его с себя, казалось, не мог поднять руки. Смертельные травмы были мощным наркотиком.