Колония
Шрифт:
Рукам было явно не до ног - налились свинцовой тяжестью.
А что делать, куда деваться?
Позвонил Алене, благо застал ее дома. Договорились, что встретимся у метро. Есть там фотоателье.
...Фотоаппарат с тусклым глазом объектива в окончании положенной набок ребристой пирамиды черной гармошки прикрыт тем ной накидкой и покоится на тяжелой треноге. Мы с Аленой стоим рядом с ним, софиты дежурного освещения высвечивают павильон фотоателье, стулья, выстроенные вдоль стены, большое тусклое зеркало в тяжелой
Я когда-то видел эту картинку, я был здесь, может быть во сне, может в другой жизни, но голова соображает туго.
– У нас к вам просьба, - объяснил я ситуацию стоящему за треногой.
Он поднял очки на залысины лба, бледное, отечное лицо, бледно-голубые глаза с белками в желтых прожилках. Выслушал с кривой усмешкой.
– А что я могу сделать, - развел руками.
– Фотографировать на паспорт разрешено только определенным ателье, каким - не знаю, идите, ищите, у меня есть своя инструкция, как жить, и я никак не могу ее нарушать. Кроме того, есть сроки - три дня. Кто вам будет работать сверхурочно?
– Помогите, пожалуйста. Я оплачу. Можно без квитанции, только помогите.
Черт, были бы под рукой сувениры какие-нибудь.
– Нет, нет и нет... Хотя... Там телефон - звоните начальству, пусть дает разрешение, пусть торжествует равенство.
– Может быть вы и правы, инструкция создавалась на период обмена паспортов с целью избежать некачественного изображения владельца паспорта, - объяснил мне по телефону равнодушный женский голос.
– Но не я ее писала, не мне ее отменять. Извините, меня вызывают.
Я повесил трубку.
Вернулся в павильон.
– Она сказала, что инструкция устарела, она сказала, что я прав, сказала, что если вы согласны, то можно... в виде исключения...
Таким я и вышел на фотографии - с запавшими от головной боли глазами, загнанный, словно прожил не сорок пять, а все шестьдесят, таким и буду выглядеть навсегда для всех тех, в чьи руки попадет мой паспорт.
Повезло в другом - выкупил авиабилеты на понедельник. Ну, вот, а вы боялись, улыбнулась мне девушка в синем. Симпатичная...
Фото были готовы только вечером, и в паспортный стол отделения милиции я попал с утра в субботу.
Веселый красноносый майор Дудкин внимательно выслушал меня, закивал плешивой головой.
– Сейчас сделаем, какие тут проблемы - карточку вклеить, да штамп поставить. Клавдия Васильевна!
– закричал он в другую комнату.
Молчание в ответ.
– Не отвечает, - удивленно посмотрел на меня Дудкин.
– Придется самому идти... Это я мигом, вы обождите...
Вернулся он минут через пятнадцать-двадцать, красный, взъерошенный. Сел, отдуваясь:
– Вот ваш паспорт, держите крепче. А супруга пусть зайдет лично. Иначе
Вернулся домой, объяснил Алене, та поворчала, но собралась и уехала.
Прошел час.
Прошел другой.
Протянулся третий.
Лены не было.
Через четыре часа звонок в дверь. Ее звонок - длинный и короткий, как тире и точка. Наконец-то.
Вошла.
На вопросы не отвечала. Молча разделась, молча стянула сапоги, молча прошла на кухню, села на табуретку, уставилась в окно. Я стоял рядом с ней, растерянный.
Неожиданно лицо ее исказилось судорогой. Слезы градом.
Прорвало.
– Что я ей сделала?
– захлебываясь, безутешно зарыдала она. Что-о-о?!
– Кому? Объясни толком.
Дудкин, веселый красноносый майор, ушел куда-то по делам, а Клавдия Васильевна, что из другой комнаты, взяла Аленин паспорт и тоже ушла. Алена просидела три часа, не зная, к кому обратиться. Наконец-то, явился Дудкин, совсем веселый, совсем красноносый. Клавдия Васильевна как в воду канула, и ключ от сейфа, где лежал заветный паспорт, канул с ней. Веселый Дудкин сказал, что теперь только в понедельник, если, конечно, Клавдия Васильевна явится на службу.
В понедельник в девять утра мы стояли у дверей паспортного стола.
Клавдия Васильевна пришла в четверть десятого. Бровью не повела в нашу сторону.
– Вот баба, - покрутил головой веселый красноносый майор Дудкин, отдавая паспорт Алене.
– От зависти лопнуть готова, что некоторые заграницу ездят.
Не знаю, как Лена, но мною овладело полное равнодушие, не торопясь, с бессветным безразличием я съездил на работу, получил паспорта, аттестат, документы на оплату груза, просидел короткое застолье - Аленины и мои родители, Юля с Димой, мой Сережа, маленький Алешка.
И только когда подогнали такси к дому, когда вышли на улицу, где разыгралась настоящая метель, выл ветер и мать запричитала в голос, по-деревенски, ой, родные мои, ненаглядные, ой, сынок, кровиночка моя, ой, невестушка, светик мой, не увидимся мы больше никогда, прощайте навсегда, простите нас, не поминайте лихом, ой...
– что-то дрогнуло у меня в душе, защемило сердце.
Прощай, мама, прощай, отец, прощайте, родные, прощайте, друзья, прощай, родная земля, простите нас...
Глава десятая
Но просто отпустить родная земля не могла.
Наши паспорта с таможенными декларациями надолго задержались на столе перед женщиной в серой форме. Ее лицо с непроницаемыми светло-голубыми глазами слегка подсвечивалось белым холодом монитора, по которому медленно двигалась картинка содержимого нашего багажа.
Пропустила все молча, без замечаний. Пункт за пунктом прошлась по декларации, перевела глаза на Алену и внимательно рассмотрела, словно обыскивала, ее уши, шею, руки.
Изрекла наконец: