Колония

Владимиров Виталий

Тем более странным было ощущение, что все основные дела переделаны и что даже заказаны билеты - мы на листе ожидания "Аэрофлота".

Лист ожидания...

Ровно пятьдесят дней я не виделся с кадровиком, не тревожил его попусту и вот с чистой совестью явился в его кабинет.

– Здравия желаю, товарищ начальник!
– бодро отрапортовал я.
– Рядовой Истомин упражнение закончил.

Кадровик покосился на меня:

– К пустой голове руку не прикладывают. Садись пока. Или сейчас не принято так говорить, лучше присаживайся... Значит, так... Тут одна бумага получена...

И замолчал. Я опустился на стул.

– Из...
– я показал большим пальцем на потолок.

– Нет, - отрицательно мотнул головой

кадровик.
– Оттуда не шлют никаких бумаг, оттуда информируют. По этой линии все в порядке, решение есть, можешь ехать...

Пронесло, подумал я об Алене, не докопались до ее пребывания в погребе под немцами: - Я готов.

– Готов, готов, он готов, видите ли. Ты-то готов, ясно, что рядовой Истомин упражнения закончил. Всегда готов. Как пионер... И что за люди, почему сразу не предупреждают?

– О чем я вас не предупредил?
– встревожился я.

– Да не ты, дружок твой, Николай Иванович Марченко, попросил еще на годок продлить ему пребывание в стране. Не кого-нибудь попросил - посла. Тот поддержал просьбу, но с такой формулировкой, что понимай как заблагорассудится, хотите продлевайте, хотите - нет.

Он замолчал.

– А если продлят...
– неуверенно начал я.

– ... то псу под хвост все наши с тобой старания. Через год снова здорово, заново тебя оформляй. Опять справка о здоровье, анкеты и все остальное - считай, что рядовой Истомин и не приступал к упражнению. Ну, удружил он тебе.

Какой он мне друг, вдруг враждебно подумал я о Николае, о Мыколе, как мы его звали в редакции. Действительно, не мог что ли сразу известить ну, обождали бы год без этих мытарств. А ведь меня во Францию планировали, в Париж и сняли... Что-то я опять хочу в Париж...

– Безнадежно?
– безнадежно спросил я у кадровика.

– Давай попробуем...
– закряхтел он.
– Я со своей стороны руководству такой шар закачу, что, де мол, послу отказать нельзя, кто ж ему откажет, но, с другой стороны, есть у нас и свои планы, очередь на выезд, и что Марченко место ждет, но полгода еще можем обождать. У тебя с начальством хорошие отношения?

– Хорошие, - попытался я сам для себя ответить на этот нелегкий вопрос.
– Но и у Николая тоже...

– Резонно, - со вздохом согласился кадровик.
– Мыкола, хитрый хохол, смиренно всегда себя держал. А с секретарем партбюро?

– Вот с ним точно хорошие, - обрадовался я.

– Поговори. Объясни ситуацию.

– А если полгода, то ничего не устареет?

– Нет. Только на визу опять придется посылать. Но это поправимо.

Глава седьмая

Так мы с Аленой оказались на листе ожидания длиной в полгода. Нельзя сказать, что все вернулось на круги своя, но мы, не сговариваясь, перестали даже упоминать, не то что обсуждать или строить какие-либо планы по закордонной жизни. Вроде бы ничего не поменялось, жили по-прежнему, но в душе шло, точнее, уже произошло отторжение, оскол, словно, треснув, оторвался айсберг от материка и с каждым днем отходил все дальше.

Мы уже стали получужими.

Когда себя чувствуешь чужим в стране? Наверное, будучи эмигрантом, но это чувство, слава богу, мне неведомо. Здесь - иное, когда чужой - у себя дома, на родине. Какой смысл заказывать Истомину интересный материал, рассуждали в редакции, ведь он уезжает? Зачем покупать новый костюм вместо изношенного - там купим все? Даже за квартиру уплачено на год вперед.

И образовалась пустота.

Вакуум в плотной ткани. Для окружающих мы уже уехали, для нас мир, в котором мы жили и работали, был отторгнут, мы смотрели на него из того далека, куда еще не прибыли.

При этом никакой уверенности в том, что нас ожидает впереди, не было. Как-то я готовил статью об институте черной металлургии. Криво усмехаясь, мне показали глазами на мрачного человека, сидевшего в углу за столом , а позже рассказали его историю.

Как это нередко бывает у нас, вдруг,

как вспышка, как молния, как озарение, приходит идея, а может и блажь осеняет чью-то светлую голову там, наверху. Так и в этом случае до кого-то доперло - а ведь наша, отечественная технология непрерывной разливки стали - уникальна. Тут мы впереди планеты всей. Так какого мы сидим? Отправить в зарубежный вояж специалиста. Чтобы мог разъяснить, как это выгодно - заливаешь сверху горячий металл, а внизу вытягивается готовый сляб, и не нужно громадных обжимных станов. Обязательно надо слать гонца. Лучше с макетом. Ах, и макет в институте есть? И специалист к макету? Вот его и оформим. Пусть едет по белу свету. В страны цветущего капитализма не стоит - там уже сообразили что к чему и понастроили своих установок, а вот в Латинскую Америку, а тем паче в Африку - то, что надо. Сказано - сделано. Это там, у них, сказано - сделано, а у нас давай характеристику, анкеты, партгруппа. партбюро, райком, комиссия старых большевиков, которая в основном занимается разбором персональных дел - получается что-то сходное между выездом заграницу и персональным делом, потом должно выйти решение. Глядишь, ушло полгода, восемь месяцев. За это время закрыли специалисту научную работу, премии перестали выплачивать, произошло отчуждение, как со мной, а сама идея как-то поблекла, заглохла и не выглядела уже столь привлекательной при ближайшем рассмотрении и подсчете предстоящих расходов. Почесав в потылице, сказали бедолаге - нет в тебе потребности. А может сказали и не почесавшись. А может и не сказали даже, а просто забыли о человеке за ненадобностью. Он же, уже намылившись заграницу, сделал себе прививки от холеры, чумы, черной оспы, желтой лихорадки, укуса мухи це-це, брюшного тифа и других тяжелых недугов, но не перенес такого концентрированного удара и слег в больницу, оттуда вышел в состоянии глубокой задумчивости и был встречен радостно настроенными сослуживцами: "С приездом, дорогой! Расскажи, чего привез? Ну, угости хотя бы жвачкой. "Радость светилась в глазах тех, кто мне рассказывал эту историю, и росла эта радость на ниве утоленной зависти.

Глава восьмая

И все-таки полгода - далеко не бесконечность, отсветило лето, проморосила осень и подняла заиндевевшие ресницы зима.

Все, можешь брать билеты на самолет, подмигнул мне кадровик, и все три буквы чудесного слова "все" прозвучали как три удара в колокол перед отходом поезда, загудели, будто прощальный рев парохода - "в-с-е-еооо!"

– Билетов на рейс нет, могу поставить на лист ожидания, - приветливо сказала мне в кассе девушка в синей форме Аэрофлота.

Опять лист бесконечного ожидания.

– Неужели нет?

– Рейсы выполняются два раза в неделю, транзитом через три пункта. Хотите, посмотрю следующий?

– Будьте любезны.

Она набрала код на машине, пошепталась с соседкой, сидящей в такой же ячейке.

На передачу дел дается неделя. У Николая обратный билет уже на руках, задержаться он не имеет никакого права - кончается срок решения высокой инстанции о пребывании за рубежом товарища Н., и только оттуда, с небес, может снизойти новое решение. На один раз. Раз-решение. Если приеду на четыре дня позже, останется три - на все-про-все, этого мало, катастрофически мало. Иного же не дано - советские могут летать только самолетами Аэрофлота.

– Нет, молодой человек, не везет вам, и на следующий забито, - подняла на меня глаза девушка в синем.

Молодой человек. Все молодым называют, а мне уже сорок пять. Полсрока, а может и больше.

– Что делать будем?
– с таким вздохом спросил я у нее, словно свидание назначал, а не билеты выкупал.

– Включу-ка я вас в лист ожидания на оба рейса, дня за три подойдите, как раз моя смена будет с утра. Следующий, пожалуйста!

За три дня - это пятница, опять доверенность выписывать, ловить чековую книжку в бухгалтерии да еще успеть телексом предупредить Николая, чтобы встречал.