Колокола
Шрифт:
В остатках розоватого вечернего света я увидел на портрете жену художника. Он все еще лежал на полу, там, куда Амалия в ярости швырнула его. Я прижал холст к груди и вспомнил, что, объятый горем, художник нарисовал портрет кровью. Ах, если бы в песне своей я мог пролить ее всю, до капли!
Я сделал шаг к окну и ударил в него кулаком. Разбитое стекло затинькало по улице, как куски льда. Я отломил оставшийся осколок и сел на кровать, зажав портрет между ног. Я вскрою себе вены и умру
Но внезапно в дверях появился Ульрих.
— Что ты здесь делаешь? — прорычал я, в ярости от того, что он посмел осквернить наше святилище.
— Пожалуйста, — взмолился он. — Я ждал каждую ночь целый месяц. Я должен знать. Она… она умерла?
— Какое тебе до этого дело? — завопил я. — Убирайся, или я сброшу тебя с лестницы!
Но он сделал еще один неуверенный шаг в комнату, вытянув перед собой руки.
— Я слушал тебя, — сказал он. — Каждую ночь. Я слышал, как ты пел. Я слышал, как она звучала в твоем голосе.
Никогда еще я не слышал таких отвратительных слов. Я встал. Я схватил стул и запустил его через комнату. Он услышал свист рассекаемого воздуха и вытянул руку. Стул врезался в нее, отбросив его назад, но старик не упал.
— Просто скажи мне, и я уйду, — попросил он. — Она умерла?
— Можно и так сказать, — закричал я. — Вышла замуж и уехала в Вену. Совсем недавно.
Он не шевельнулся. Вытянул вперед руку, как будто хотел на что-то опереться, но ничего не нашел.
— Не умерла? — произнес он, как будто спрашивал сам себя.
— Убирайся! — снова завопил я.
— Но тогда… — сказал он, в то время как я взял в руки еще один стул, — почему ты здесь?
Я снова швырнул стул. На этот раз он задел его голову. Ульрих отступил назад и упал, даже не застонав. Он сидел на полу рядом с дверью. Его пустые глазницы были направлены в мою сторону.
— Мозес, почему ты не пошел за ней? — пробормотал он.
Этот глупый вопрос еще сильнее рассердил меня.
— Она называла тебя своим Орфеем.
Но это только напомнило о моем обмане, и чувство вины ледяной иглой пронзило мне грудь.
— А вот это, — сказал я, поднимая еще один стул, — и есть то самое, чем я никогда не мог быть.
Я думал тогда о том, что этот скорчившийся на полу человек был виновником моей трагедии, и все же смерть жалкого, сокрушенного Ульриха была бы слишком малой платой за все, что я потерял. Я выпустил стул из рук, а он даже не вздрогнул от шума.
— Оставь меня, — попросил я. Отвернулся и закрыл лицо руками.
Последовало продолжительное молчание, и я испугался, что, возможно, случайно убил его. Но когда я повернулся, он все еще сидел на прежнем месте и качал головой.
— Я подло поступил с
— Да, очень подло, — согласился я.
— Нет, — продолжил он. — Я не об этом. Хотя конечно же моя вина безмерна, но это случилось так давно, и я каждый день молил Бога, чтобы Он простил меня. Однако сейчас я говорю о другом зле, том, что длится поныне.
Он с трудом поднялся на ноги. Кровь прочертила полосу от его виска к подбородку.
Он вытянул руку, ища опору.
— Мозес, когда я наконец нашел тебя, я испугался, что ты покинешь этот город и я больше никогда не услышу твой голос. Я понимал, что не смогу найти тебя, если ты уедешь. И когда я узнал, что аббат удерживает тебя здесь, пугая жизнью за стенами монастыря, я не стал мешать ему. Он боится, что ты расскажешь всем, что случилось в его аббатстве. Именно поэтому он лжет тебе. И я тоже — своим молчанием — лгал тебе.
В смятении я смотрел на него. Он вытянул вперед руку и неверными шагами подошел к столу.
— Да, на самом деле для таких, как ты, наш мир — место очень непростое. Если аббат сказал тебе, что ты не сможешь жениться и стать священником, то здесь он тебя не обманул. Если он сказал тебе, что простолюдины будут смеяться над тобой, когда узнают, что ты не мужчина, и не позволят тебе жить среди них, это тоже правда…
Сейчас одна его рука лежала на столе. Я почувствовал теплое покалывание в шее.
Продвигаясь вперед, Ульрих продолжал говорить:
— Но есть еще кое-что, о чем аббат не сказал тебе. Об этом ты мог бы узнать от меня, если бы я так не боялся, что больше не услышу твоего пения. Мозес, за этими деревнями, в которых ты не найдешь ни одного друга, есть города, о которых даже аббат не имеет представления…
Я видел, как трясутся его руки, перемещаясь вдоль кромки стола.
— В этих городах люди тоже бывают жестокими, но там ты будешь петь. Ты приручишь их своим голосом. Они дадут тебе золото и сделают тебя богатым. Мозес, ты должен знать, что Вена — одно из таких мест.
Он подошел к краю стола. Отпустил его. Протянул руку к моему лицу.
— Она называла тебя Орфеем! — снова сказал он, как будто это было достаточной причиной для того, чтобы отправиться путешествовать по миру.
Он сделал еще один неверный шаг в мою сторону. Его белая потрескавшаяся рука потянулась к моему лицу.
— Я все слышал — малейшую ноту каждой ночи. Ненавидь меня за это! Убей меня! Теперь мне все равно. Но и ты, Мозес, слышал это! И когда вчера ты вернулся один, я подумал, что она умерла! Только смерть объяснила бы мне все, но даже смерти недостаточно, чтобы остановить Орфея! Мозес! Твоя Эвридика жива!