Колодезь
Шрифт:
Дед Богдан отошёл от икон, посмотрел на растерянного Семёна, спросил улыбаясь:
— Никак, я опять чем-то согрешил? Строг ты, братец! Да уж не гневайся, месяцеслова у меня нету, может, и спутал, не ту молитву прочёл. Так ведь повинную голову меч не сечёт. Смилуйся, Христа ради.
— Я… — произнёс Семён, не зная, как выговорить своё недоумение. — Прости, батюшка, но крестишься ты не по-русски.
— Ах вот ты о чём! — догадливо воскликнул дед. — Так это от патриарха троеперстие вменили. Давно уж, с лишком десять лет. Книги правили, службу церковную всю переиначили на греческий манер. Народу смутили — тьму,
— Не пойму, — сказал Семён, — на Русь я вернулся или в Индию попал? Там, что ни деревня, то своя вера.
— И то верно, — согласился дед Богдан. — Хизнуло что-то в людях. Теперь и у нас в каждой избушке свои игрушки. А впрочем, сам увидишь. Я тебя до Хворостина провожу, прикупить в деревне кой-что надо, а дальше один пойдёшь. Путь не близкий, так что давай на боковую. Грех после молитвы разговоры разговаривать.
Семён проснулся ранёхонько. В окно сочился предутренний свет, дед Богдан сопел на печке. В доме порядок, чистота — постарался Семён вчера. Значит, можно уходить, нечего смущать сердце расставанными речами. Долгие проводы — лишние слезы.
Семён тихонько поднялся, пошёл к дверям.
И хотя босые ноги ступали по скоблёным половицам как есть бесшумно, дед Богдан, всхрапнув, заворочался на печи и, проснувшись, свесил вниз кудлатую голову.
— Никак, уже поднялся? Тогда и мне пора. Кто рано встаёт, тому бог подаёт.
Дед Богдан сполз по вытертым кирпичам, закружил по избе, выискивая постиранную Семёном одежду.
— По совести, мне бы тебя как следует собрать надо, — проговорил он, — у тебя же ничего с собой нет, да не умею я так-то. Плохо бобылём жить, была бы большуха в доме, блинов бы напекла, а в дорогу — лепёшек. А я вот не догадался тесто затворить.
— Не надо ничего! — замахал руками Семён. — Я и так премного благодарен. — Зато мы в деревне хлеба прикупим, — не слушая, продолжал дед. — Марьяша с вечера обещалась хлебы печь. Я всегда у Марьяши покупаю, хлеб у неё духовитый, лучше не надо.
До деревни оказалось с гаком пять вёрст. Шли берегом, потом мокрым болотистым лесом. Над головами жадно звенело комарьё. Такова пустыня русская, водами преизобильная.
Деревенька открылась разом: поля вокруг малые, народ лесом кормится, и лес к избам близко подходит. А так — всё, как в Туле: чёрные избы, слюдяные окошки, хавронья лежит в проезжей луже, и рядом гуси плавают.
Марьяша — рябая тараторка, вынесла деду заранее приготовленный хлеб, выслушала просьбу, многозначительно поджала губы:
— Уж и не знаю, как быть… ну да уж что с вами делать, не пропадать же божьему человеку. А уж ты, святой отец, помяни меня в молитве, когда хлеб кушать будешь.
Семён вспомнил о накидке, делающей его похожим на небывалого монаха в неуставном белом каптыре, и промолчал, не стал смущать добрую самаритянку объяснениями.
Марьяша вынесла ещё одну ковригу, с поклоном приняла деньги. Дед Богдан упрятал ковригу в полотняную суму, вручил
Вышли за деревню. Дед Богдан указал торную тропу.
— Ходко пойдёшь — дня через три в Костроме будешь. А там спросишь дорогу, язык и до Киева доведёт. На вот тебе, чтобы не скудаться в пути. Мне ни к чему, а тебе пригодится.
Семён с испугом глянул на деда, который протягивал ему тугой кошель, набитый серебром. Там наверняка были уложены все дирхемы, заработанные вчерашним днём, а может быть, и сверх того досыпано.
— Что ты! — замахал руками Семён. — Как можно… тут целое богатство… кто я такой, чтобы этакие деньжищи брать?
— Бери, пока дают, — усмехнулся дед. — Чать вместе работали, значит, не чужой кусок заедаешь. Семён, поклонившись, принял деньги.
— Счастливого пути, — произнёс старик, — дорога скатертью. — Он помолчал и добавил: — А обо мне, уж будь добр, не сказывай. Я человек маленький, тихий.
— Крест свят! — побожился Семён. — Как рыба буду.
— А ежели не приживёшься в дому или просто надумаешь, то воротайся сюда. А то одному уж больно скорбно.
Дед Богдан повернулся и, не оглядываясь, заспешил по дороге. Семён долго стоял, глядя ему вслед, и, лишь когда старик исчез за деревьями, пошёл по указанной тропе.
Часть II
Всякий раз, как их повернут к мятежу, они будут ввергнуты туда.
Блажен, кому отпущены беззакония и чьи грехи покрыты!
Полжизни прошло, как не было, воды в речке Упрейке утекло — решетом не переносить, а всё так же журчит речушка на перекатах, спит в затонах, обещая налимьи ямы и чёрных хрустких раков, колдовски чернеет у мельничьих плотин, скрывая в бездонном омутье бледных русалок-утопленниц и дядьку-водяного, озеленевшего воглым мохом. Ничуть не изменилась Упрейка за двунадесят лет. Недаром в светских кантах поётся: «Речка — времени теченье…» Есть ли что постоянней времени? Сам старишься, а время знай себе журчит.
Семён остановился на знакомом берегу, присел на камень, опустив в воду гудящие ноги. Снизу наплыла стайка малявок, уклеюшки вились вокруг пальцев, щекотно пощипывали кожу. Семён вытер лоб краем куфии. Вот и прибрёл к дому: всё вокруг знакомо и ясно, словно в мучительных невольничьих снах. Дорога тянется на Упов Брод, а за ним — к Туле; в другую сторону — Дедилов городок, путь к Непрядве и Дону. А поперек — неширокая хоженая тропа от Бородина к сельцу Долгому. Вон оно, сельцо, — за пригорком; изб не видать, а старые липы, саженные под окнами, стоят купно, издали указуя деревню.
На самом перекрёстке вкопан деревянный крест. Осенние непогоды потемнили и раструхлявили древесину, крест покосился, грозясь рухнуть. Знать, давно поставлен. А ведь когда Семен за солью уходил, никакого креста ещё не было. Видно, и в родных местах жизнь своим чередом катила. Может, подловили тут на межпутье лихие люди прохожего человека, а вернее, закопан при дороге удавленник или иной кто, сотворихом над собою смертный грех и, не чая жизни будущего века, осуетишася в помышлениях своих и самовольно смертию умре.