Колодезь
Шрифт:
— Крути, — сказал старик, указав на ворот.
Семён послушно бросился к срубу, цепь побежала в темноту, потом пошла наверх, туго натянутая. Левой рукой перехватил поднятую бадью, полно налил стариковы достканы. Скрипнули тальниковые ручки, старик сделал шаг и исчез разом, как не бывало его туточки.
«Неужто сейчас перед Мусой стоит? — смутно подумал Семён, продолжая крутить неподатливый ворот. — Как бы Муса ему какого дурна не сделал».
Полная бадья второй раз поднялась на свет. Старика не было. Вода, даже на вид
Семён наклонил бадью и припал губами к мокрым плашкам. Ледяная, до невозможности холодная влага опалила ссохшееся нутро; сердце больно сжалось, свет перед очами померк. Семён грузно осел, едва не опрокинув на себя бадью.
«Нельзя у Дарья-бабы воду пить… — мелькнула прощальная мысль. — Поделом вору и мука».
Взвихрилось туманное пятно, явило вернувшегося старика. Увидав Семёна, лежащего и хлопающего ртом, наподобие язя, попавшего на уду, старик оставил вёдрышки и склонился над Семёном:
— Ахти, беда-то какая! Жилу сорвал?
— Прости, государь, — через силу прошептал Семён. — Мой грех. С колодца твоего воды испил.
— Где ж тут грех? — удивился старик. — На то она и вода, чтобы пить.
Он наклонился к Семёну, намочил ладошку, провёл по пылающему лбу.
— Э-э!… Да тебя никак удар хватил! Кто ж так сразу на питьё наваливается? Сердце лопнуть могло. Ну, ничего, милок, уберегли святые угодники. Полежи чуток, очухайся.
Старик перелил воду и канул в смутном вихре.
Семён поднялся, спустил бадью в колодезный провал, с натугой поволок наверх. Водило Семёна как пьяного, с души воротило, в глотке горчил рвотный привкус, но Семён продолжал налегать на выглаженную временем ручку колоды. То не просто работа — за себя отрабатываю, за спасение своё. Дурнота помучает да пройдёт, а вот святому старцу на работе ломаться невместно.
Возник отшельник с вёдрами, крякнул недовольно при виде трудящего Семёна, но выговаривать не стал, перелил четвёртую порцию воды и вновь неведомым образом растворился. Семён крутил ворот. Он поднял ещё четыре бадьи, пока старик, вернувшись в очередной раз, не сказал:
— Всё, шабашим на сегодня. Там у твоего приятеля мешки кончились.
Старик присел на бревенчатую приступку у колодца, снял шапчонку, устало обмахнулся.
— Вот ведь народ исхитряется, — сказал он, — воду в мешках возит. Расскажешь кому — на смех подымут. Ну да ничего, главное, дружки твои теперь не пропадут.
— Какие они дружки… — проворчал Семён.
— А что так, обижали тебя бусурманы? — спросил старик.
— Да уж не жаловали. Моя бы воля, я бы им не воды, а смолы горючей влил.
— Что ж так сурово?
Семён хотел пожалиться, да промолчал. Не любит Аллах разглашения о зле в слове.
Старик
— То-то я смотрю: они тебя в землю прикопали. Это у них что же — вроде как у нас колодки?
— Скорей уж дыба, — поправил Семён, — и длинник без пощады. Персы народ безжалостный.
— А я всех жалею, — сказал старик, — и правых, и виноватых. Не мне их судить, пусть господь судит. Он поднялся.
— Однако, что тут сидеть? Свежо становится. Пошли к дому. Водицу только перельём — себе ведь тоже надо, а то стряпать не из чего будет. Хозяйки у меня нет.
Семён послушно встал, хоть и не знал, куда идти. Стоит колодезь, пятачок травы под ногами, огрызок тропинки, а дальше нет ничего. Ни тьма не разливается, ни туман не клубится, не-громоздится каменной стены, не алчет пропасть бездонная, а прямо-таки совсем ничего нет. И всё же Семён не боялся. Старик уходил в это ничто, исчезал и являлся вновь. Он привёл сюда Семёна, он и выведет. А то зачем было приводить?
Семён ждал, что старик опять ухватит его за руку, но тот просто побрёл вниз, и на третьем шаге безо всяких чудес перед ними открылась мирная вечерняя даль.
Они очутились на вершине холма, и колодезь, простой и доступный всякому, находился тут же, саженях в двух. Неясно было, отчего это только что Семён зги не видал. Сейчас видно было далеко и просторно. Внизу текла река, закатное солнце пускало по течению кумачовую полоску. Большая река, привольная. Куда до неё Ефрату с Иорданом. Вот Волга — та побольше будет, но Волга вперёд катит неудержимо, а эта, не торопясь, кладёт извивы, гуляет привольно, крутит, словно малая речушка, стараясь поймать устьем собственный исток.
И на всём неоглядном просторе ни единого человеческого жилья — сплошной лес зеленеет вблизи, грозовой синью темнеет в далях. Заповедные чащобы, пустынь христианская.
— Батюшка, — робко позвал Семён, — что здесь за места?
— Река Сухона, — ответил чудотворец, поспешая по тропке вниз, где у малого ручейка обнаружился похилившийся домик, — а места — известно какие: лесные у нас места. И до Вологды далеко, и до Костромы далеко. А до Тулы твоей и вовсе даль несказуемая.
— Свои, значица, края, — выдохнул Семён. — Русские.
Старик назвался дедом Богданом. Дом его, старый и неухоженный, ничем особо не отличался от всякого иного бобыльского жила. Сор на полу, немытые миски и корчаги как попало распиханы по лавкам и полкам, на шестке — махотка со вчерашними недоеденными щами, на печи — протёртая до лысин овчина и ветхий тулуп: старость любит спать в тепле. Образа в красном углу простые, без окладов, до того закопчённые, что и ликов различить не можно.
И ничто не указует, какой человек обитается среди ветшалых стен. Так, старичок, небога. На него дунь, он и рассыплется. А на деле — божий угодник.