Колодец и бабочка
Шрифт:
– Неуравновешенный парнишка со злорадством макнул бизнесмена носом в грязь…
Бабкин представил, как мог звучать этот разговор, и поморщился. С людьми вроде Мирона так шутить нельзя. Эта оглобля, лишенная зачатков самоиронии и чувства юмора, от Габричевского не оставила бы мокрого места… К тому же Кудесников, как по заказу, пишет книги, в которых человечество сражается с котами…
Слишком идеально складывается, чтобы быть правдой. Кота выпустил из машины убийца, как они и предполагали с самого начала. А расследованием гибели Габричевского пусть занимается следственный комитет.
Конечно, остается
Илюшин снова взял карандаш. Бабкину следовало вернуться к работе, но он, как завороженный, следил через стол за неторопливыми движениями грифеля.
На листе одно за другим начали появляться странные существа. Со временем Бабкин сумел сформулировать, что смущало его: они ни в коем случае не казались плодами воображения. «Работа с высвобождением образов из подсознания», – говорила Маша, и это все было ему понятно: образы там, подсознание, трансформация реальных объектов в фантазийные, выделение и закрепление ключевых черт личности… Это все хорошо и даже замечательно. Но объясните мне вот что, думал Сергей, как получается, что все эти выдуманные хреновины выглядят так, как если бы Илюшин просто вытащил их из какого-то другого пласта реальности. Поделиться этими мыслями он не мог ни с кем, и сам в глубине души полагал, что думать такое – не вполне нормально. Бабкин оправдывал себя тем, что у любого человека, долго пробывшего в обществе Илюшина, нормальность несколько подразмоется.
Он всегда угадывал, кого зашифровывал Макар в своих диковатых созданиях. Иногда это занимало больше времени, иногда меньше, но ответ приходил как будто извне, будто кто-то нашептывал Сергею в ухо подсказки. Ему это не нравилось. Он, говоря начистоту, предпочел бы вообще не понимать, что именно рисует Илюшин.
Аномально длинный то ли угорь, то ли подводная змея с декоративными крылышками вместо плавников – Илья Габричевский. Чучело ворона на высоком столбе, один глаз стеклянный, с бликом, вместо второго торчит ромашка, – Мирон Кудесников. Сергей не мог понять, как Макар ухитрился нарисовать ромашку зловещей, но ему это удалось. Илюшин даже сердцевину раскрасил желтым, и все равно ромашка напоминала револьверное дуло.
Стайка мелких рыбок, вместе составляющих крупную рыбу с широко разинутой пастью, – Эльза Страут. Две половинки тела, верхняя и нижняя, разделенные рельсами и сидящие каждая на своей стороне насыпи, – Олеся Стряпухина. Рисунок должен был получиться жутким, но располовиненная ворожея выглядела довольно мирно. Казалось, ее длинные ноги в шортах ведут осмысленный диалог с головой, время от времени недовольно прерываясь на проходящие поезда.
«Анна, мать ее, Каренина», – мысленно сказал Бабкин.
Распознание следующего образа заняло у него больше времени. Из тыквы выползал маленький зверек, хищный, судя по оскалу, но изящный и пушистый. Он походил на червяка в яблоке, с той разницей, что, в отличие от червяка, зверьку явно незачем было находиться в тыкве. Почему-то именно слово «незачем» послужило ключом: Бабкин вспомнил Эверест и понял, что перед ним Любовь Яровая. После нее появился не Юрий, как ожидал Сергей, а Наталья Горбенко: растопыренный лягушонок, карабкающийся по стене – колодца? бочки? А Юрий оказался огородным пугалом над
Касимов, Оленька, Людмила Марковна: волк, косуля и черепаха. Все одного размера, что придавало черепахе устрашающий вид. Этих троих Макар изобразил на отдельном листе. Сергей ждал кота, но до Якова Соломоновича Илюшин так и не добрался. Он сдвинул края листов с рисунками, складывая из них общее поле, и некоторое время рассматривал, чему-то кивая.
– Что ж, логично, это все объясняет, – сказал Макар, словно продолжая разговор, хотя за последние десять минут в комнате не прозвучало ни слова. – Вопрос только в одном: зачем? С какой целью ей это понадобилось? Ведь не собиралась же она, в самом деле…
Зазвонил телефон. Увидев на экране имя абонента, Илюшин вскинул брови.
– Да, я слушаю, – сказал он в трубку. – Да. Да… Что? – Бабкин озадаченно посмотрел на него. – Как это произошло?.. – резко спросил Макар. – Нет, никуда не уходите, мы скоро будем!
Он сунул телефон в нагрудный карман и вскочил. Листы разлетелись по полу.
– Это Горбенко, – сказал Илюшин, не обращая на них внимания, и скомандовал: – Поехали, живо!
Глава одиннадцатая
1
Голос вернулся на следующее утро. Наташа полночи заставляла себя глотать горячее пиво поочередно с разболтанными сырыми яйцами, в которые щедро подливала коньяк. К трем часам она уснула и беспамятным коньячным сном проспала до утра.
Детям она соврала, что простыла. Механически собрала Настю на экскурсию, попросила Матвея отвести ее в школу, и, получив от него сообщение, что сестра доставлена и сдана на руки учительнице, снова повалилась в кровать.
К полудню она проснулась почти человеком.
Но шея – шея выглядела ужасно. Как у трупа, содрогаясь, подумала Наташа, рассматривая жуткую цепочку пятен. Позавтракала она манной кашей на воде – жиденькое, едва теплое месиво, и все равно еда так долго и болезненно проваливалась вниз по горлу, что Наташа чувствовала себя больным жирафом.
Вчерашний день, закончившийся в больнице, казался кошмаром. Стоило закрыть глаза, и перед внутренним взглядом начинали мелькать, как фигурки на бешено мчащейся карусели, Стас, Люба, Коростылева, Выходцев… Проносились мимо – кто с жалобным лицом, кто с оскаленной пастью. И над ними, точно хозяин парка развлечений, время от времени возникал огромный рыжий Солдатенков.
Вспомнив про Солдатенкова, Наташа воспряла духом. Набрала его номер, но вместо Володи ответила какая-то девица: икала, хихикала, называла Наташу «киса», и из ее пьяного бормотания она уяснила только, что Солдатенков ушел куда-то с мужиками и неизвестно когда вернется.
Наташа намазала шею гелем от синяков, приложила сверху полиэтиленовый пакет и замотала сверху шарфом. В четыре часа ее ждали к Федосеевым, но было понятно, что никаких именин для нее сегодня не будет.
А собственно, почему, спросила себя Наташа. Вчера утром она поговорила с Татьяной о том, что кто-то из ее семьи обворовал собственную мать, и вечером ее едва не убили. Возможно, между этими событиями нет никакой связи.