Коллекционер
Шрифт:
– Но если они наверняка узнают, что яйцо у тебя, что помешает им выследить и уничтожить тебя, как Оливера и Винни? Аш…
Она положила ладонь на его руку.
– Не хотелось бы, чтобы они попытались тебя убить.
– Я дам понять, что яйцо хорошо охраняется. Скажем, лежит в таком месте, которое непременно требует моего присутствия и присутствия уполномоченного представителя, чтобы его достать. Если что-то случится со мной, если меня убьют, если я попаду в аварию или пропаду, я оставил у другого представителя инструкции, в которых требую немедленно пожертвовать
По ее мнению, он слишком небрежно произнес все это, особенно слова «если меня убьют».
– Возможно, это сработает. Мне нужно подумать об этом.
– Поскольку мне нужно сообразить, как дать ей или ее боссу знать, что я продаю яйцо, время подумать есть.
– Или ты мог бы пожертвовать яйцо сейчас, сделать это всеобщим достоянием, и у них не будет причин преследовать тебя.
– Тогда она исчезнет. Либо сбежит от властей, либо сбежит от них и своего хозяина. Трое мертвы, и двое из них значили для меня много. Я не могу отойти в сторону.
Ей нужно отдышаться, столько чувств на нее навалилось! Теперь они связаны на множестве уровней, включая интимную близость. И все же она не была уверена, как до него достучаться.
Нужно действовать прямо, решила она. Это всегда лучше.
– Думаю, возможно, ты прав насчет исчезновения. Если это случится, тревогам и риску придет конец.
– Может быть. Может, и нет.
– Давай сами будем оптимистами, хотя бы сейчас. И все же – ты никогда не получишь правосудия и ареста. Хотя бы возможности правосудия и ареста. И в этом все дело, так ведь? Ты хочешь и того, и другого, причем стремишься вершить правосудие собственными руками. Должен разделаться с ней так, как разделался с тем пьянчужкой в баре.
– Я бы не ударил ее, она женщина, а некоторые правила в меня вколочены твердо.
Она откинулась на спинку стула, изучая его лицо. Он мог казаться спокойным и рассудительным. Но под всем этим крылась стальная решимость. Он знает, что делать, и пойдет вперед – с ее помощью или без.
– О’кей.
– О’кей – что?
– Я с тобой. Нам понадобится все уточнить, поработать над планом. Ибо я сомневаюсь, что мошенничество – в твоем репертуаре.
– Может быть, утром подумаем?
Она подняла бокал, улыбнулась.
– Пожалуй.
Джули не могла уснуть. Неудивительно, учитывая обстоятельства. День начался с того, что пришлось ехать на похороны, где ее ближайшая подруга вылетела из дома, после того как ее оскорбил отец усопшего. А закончился тем, что ее бывший муж спит в гостевой комнате.
И между этими двумя событиями случилось еще убийство, ужасное убийство! Она встречала Винсента Тартелли и его жену на одной выставке Аша. И потому терзалась особенно.
Но с момента, как стало известно, что причиной всему – одно из утерянных императорских яиц… Интересно…
Хотелось бы ей увидеть это яйцо! Однако восторг созерцания редкостной красоты сейчас неуместен – из-за нее погибли люди. Она пристыдила себя за непрошеный интерес к сокровищу.
Впрочем, этот стыд куда меньший, чем то, что Люк сейчас
Она перевернулась – в который раз – и уставилась в потолок. Попыталась представить на его фоне херувима и колесницу.
Но стрелка компаса ее мыслей снова показала на Люка.
Они поужинали вместе как два цивилизованных человека – обсуждали за тайской едой убийство и бесценные российские сокровища. Она не спорила по поводу того, должен ли он здесь остаться. Слишком нервничала и пыталась убедить себя, что это вполне понятно. Теперь совершенно ясно, что тот, кто убил Оливера и бедного мистера Тартелли, вломился к ней в квартиру. Она не вернется, конечно. Не вернется. А если…
Джули могла стоять за права женщин и равенство и все же чувствовала себя в большей безопасности, если в доме будет мужчина.
Но когда этот мужчина – Люк… сразу приходят воспоминания. И в большинстве своем хорошие. Преимущественно сексуальные. Хорошие сексуальные воспоминания не способствуют сну.
Очевидно, ей не следовало ложиться так рано, но так казалось безопаснее. Изобретательнее. Лечь у себя, зная, что Люк сделает то же самое, но в другой комнате.
Она могла взять свой айпад, поработать, поиграть. Она могла почитать. Все это вполне может ее отвлечь. Так что она пойдет на кухню, примет таблетку, заварит травяной чай, рекомендованный диетологом, которого она уволила за дурацкие советы: ее тело нуждалось в регулярных вливаниях кофеина и искусственного подсластителя. Но чай ее успокоит.
Поднявшись, она на всякий случай накинула халат на ночную сорочку. Потихоньку открыла дверь и осторожно, как вор, прокралась на кухню. При слабеньком свете, исходящем от часов на плите, она налила воды в чайник, поставила на огонь. Лучше, куда лучше, чем метаться и ворочаться, воскрешая старые неприличные воспоминания, решила она, открывая буфет, где стояла жестянка с чаем. Горячий успокаивающий напиток, немного работы, а потом, возможно, очень скучная книга.
И она уснет, как младенец.
Немного успокоившись, она вынула хорошенький чайничек – ей нравились мягкий зеленый фон и кисти сирени. Пока кипятишь воду, отмеряешь чай, достаешь ситечко, не думаешь о проблемах.
– Не можешь заснуть?
Она издала постыдный визг, уронила жестянку с чаем, которую, к счастью, только что закрыла, и воззрилась на Люка.
На нем были только брюки, застегнутые на молнию, но не на пуговицу, так что не ее вина, что первой ее мыслью было восхищение статями мальчика, за которого она когда-то вышла замуж.
Второй было сожаление по поводу того, что она смыла макияж.
– Не хотел тебя пугать.
Он подошел, поднял жестянку.
– А я не хотела тебя будить.
– Ты не разбудила. Я услышал шаги. Но хотел убедиться, что это ты.
Цивилизованные люди, напомнила она себе. Зрелые.
– Я не могу отключиться. И не знаю, что думать или что чувствовать, потому что убийства все множатся. И яйцо. Я не могу отделаться от мысли, что в этой находке, таком событии в мире искусства, замешана моя ближайшая подруга.