Колдунья

Грегори Филиппа

— Нет, — возразил Хьюго. — Это невозможно, Кэтрин. Мора утонула. И постарайся не слишком расстраиваться по этому поводу. — Он обернулся к Элис. — Так есть у тебя что-нибудь, что ее успокоит?

— Могу предложить вытяжку цветка птицемлечника, — холодно произнесла Элис.

Она отправилась в свою комнату. Там в шкафу для белья хранились пузырьки, порошки, сухие травы, которые они собирали и готовили вместе с Морой. На кровати осталась белая ночная рубашка Моры. Сквозь открытую дверь влетел сквозняк, и рубашка надулась и приподнялась на кровати, словно собираясь встать и пойти к Элис. Рукава слегка

шевелились, будто пытались указать на нее осуждающим жестом. Девушка прислонилась спиной к двери и смотрела на рубашку до тех пор, пока взглядом не смогла заставить ее лежать смирно и не двигаться.

Наконец она вернулась в галерею и протянула лорду лекарство.

— Вот, пожалуйста.

Хьюго, не глядя, взял из ее рук кружку и глоток за глотком заставил Кэтрин выпить, не отрывая глаз от ее лица и бормоча что-то тихим, нежным голосом. Когда миледи перестала всхлипывать, выпрямилась и вытерла лицо носовым платком, он посмотрел по сторонам и заметил Элизу.

— Ну-ка, ты, поди сюда! Быстренько приготовь постель ее светлости. Сейчас ей надо поспать.

Присев, Элиза побежала в спальню миледи.

— А снотворное у тебя есть? — бросил он Элис через плечо.

Девушка снова направилась в комнату, где недавно жила вместе с Морой. В камине треснуло горящее полено, и по стенам вокруг кровати заплясали тени. На секунду ей показалось, что на сундуке, стоящем у изголовья кровати, кто-то сидит, уставившись на дверь. Элис снова прислонилась спиной к двери и прижала ладонь к сердцу. Потом взяла себя в руки и достала настойку толченых зерен мака, чтобы госпожа хорошо отдохнула на широкой, удобной кровати. Затем вернулась и отдала снадобье Хьюго. Он обнял жену за располневшую талию и повел в спальню, не сказав ни слова благодарности. Элис сжала губы, сдерживая раздражение. Она наблюдала, как они уходят, видела, как голова Кэтрин склонилась на плечо мужа, слышала ее жалобный голосок и его ласковый шепот.

— Тебе не страшно спать одной в своей комнате? — поинтересовалась Элиза, когда дверь за ними закрылась.

— Нет, — отрезала Элис.

— В кровати мертвой женщины! — воскликнула Элиза. — На подушке, где еще остался след ее головы! После того, как она только сегодня погибла! Я бы очень боялась: а вдруг ночью она придет попрощаться? Они всегда так делают. Она обязательно придет попрощаться, перед тем как обрести вечный покой, бедная старуха.

— Была бедная старуха, а теперь умерла, — пожала плечами Элис. — С чего это ей не спать спокойно, а шляться по ночам?

В их беседу вмешалась Рут. Бросив на Элис пронзительный взгляд, она заявила:

— А с того, что она не в земле, а в воде. Как она встанет из могилы в Судный день, если у нее и могилы-то нет?

Элис почувствовала, как у нее от страха задрожали коленки.

— Глупости, — отмахнулась она. — И слушать ничего не стану. Я пошла спать.

— И будешь спать? — удивилась миссис Эллингем.

— Конечно буду, — подтвердила Элис. — С какой стати я не буду спать? Лягу в постель, завяжу тесемки чепца и просплю до утра.

Гордо подняв голову, она удалилась в комнату и закрыла за собой дверь. Здесь она, как и обещала, сняла платье, надела рубашку, ночной чепец и завязала тесемки. Но потом подвинула табуретку к камину, подбросила полено в огонь и зажгла

еще одну свечу; в комнате стало светло как днем, не было ни одного темного уголка. Всю ночь она глаз не сомкнула, чтобы холодная и насквозь мокрая старуха не явилась неожиданно, не положила холодную руку ей на плечо и не повторила еще раз: «Осталось недолго, Элис».

На следующее утро Элис позвала кухонную девчонку, и они вдвоем прибрали комнату, уничтожив все следы пребывания Моры. Служанка охотно откликнулась на просьбу, ожидая, что платья и нижнее белье достанутся ей. Но каково же было ее разочарование, когда Элис собрала вещи Моры в узел и отнесла на кухню, собираясь бросить в печку.

— Кто же сжигает шерстяную одежду! — возмутилась повариха, глядя на кучу одежды. — И совсем еще хорошее белье.

— Там полно вшей и блох, — без обиняков пояснила Элис. — Тебе очень нужны вши и блохи мертвой женщины?

— Можно постирать, — не сдавалась повариха, стоя между Элис и огнем.

Синие глаза девушки помутнели от злости.

— Мора лечила заразных больных, — сказала она. — Ты считаешь, что можно отстирать чуму? Хочешь попробовать?

— Да ладно, жги, жги, — раздраженно произнесла повариха. — Но только потом очисти очаг. Не забывай, что здесь готовится господский обед.

— У меня есть кое-какие травы, — успокоила ее Элис. — Отойди в сторону.

Повариха быстро отступила к камину, находившемуся у противоположной стены, где поваренок вращал вертел; она больше не донимала Элис, но следила за ней взглядом. Девушка бросила узел в самое пламя. Сначала он тлел, окутанный дымом, потом огонь зацепился за край старого платья Моры, ткань стала разгораться и наконец вспыхнула. Элис вынула из кармана небольшой пузырек.

— Это святое миро, — пояснила она.

Сняв крышечку, она капнула по одной капле на каждый угол плиты перед очагом и три капли в самое пламя, затем прошептала одними губами:

— Покойся с миром. Мы с тобой обе знаем, какие между нами счеты и как их свести. Мы обе знаем, когда и где встретимся снова. Но до этого дня оставь меня, я должна идти своим путем. У тебя была своя жизнь, ты сделала свой выбор. Так оставь меня, Мора, и я свободно сделаю свой.

Она шагнула назад, не сводя глаз с пламени. Благовонное масло горело, мерцая синим и зеленым. А в другом углу кухни повариха шумно втянула воздух и крепко сжала кулак, оберегаясь от колдовства. Элис не обращала на нее никакого внимания.

— Ты заботилась обо мне, как мать, — продолжала она. — Я признаю это. Сейчас поздно благодарить тебя, и доброта моя тебе тоже ни к чему. Ты заботилась обо мне, как мать, а я предала тебя, как злейший враг. И теперь я призываю любовь твою, материнскую любовь. Ты говорила, что у меня осталось мало времени. Так будь щедра, не отбирай этот короткий отрезок. Оставь меня, позволь жить, как я хочу, Мора. Не приходи ко мне, не тревожь меня.

Языки пламени жадно лизали одежду, узел распался и вспыхнул еще ярче, тряпки съеживались, превращаясь в черный пепел. Секунду девушка молчала, склонив голову набок, словно к чему-то прислушиваясь. Запах сгоревшего миро наполнил кухню. Парень у вертела отвернулся к стене и крутил рукоятку с удвоенной скоростью; скрип вертела превратился в визг.