Колдунья-беглянка

Бушков Александр Александрович

Она подошла к окну, отодвинула занавеску и прислушалась к окружающей темноте. До рассвета оставалось еще прилично времени, ни один огонек поблизости не горел, стояла тишина, только где-то очень-очень далеко раздавались вопли припозднившегося прохожего, угодившего, судя по всему, в лапы ночных странников, одержимых манией избавлять ближних своих от всего, что имеет хоть малейшую ценность…

Глава четвертая

Ночные откровения

Без малейшего труда забравшись на подоконник, Ольга оттолкнулась от

него ногами – в этом не было ни малейшей необходимости, однако она еще не привыкла к свободному полету и никак не могла обойтись без этого приема.

Уединенный домик на Васильевском – вместе со всей редко застроенной улочкой – провалился вниз, в лицо уже знакомо ударил прохладный воздух, насыщенный струившейся со стороны залива сыростью. Куда ни глянь, сплошной мрак, ни одного огонька, только немногочисленные уличные фонари желто маячат редкими светлячками.

Уже привычно определив направление, Ольга полетела к Неве, держась поближе к крышам, – дома на Васильевском невысокие и свидетелей нет. А на большой высоте довольно прохладно – как ни рылась она в памяти, не нашла никакого магического способа с этим справиться (хотя он, быть может, и существовал).

Внизу раздался сдавленный вскрик, и Ольга, вспомнив, что именно в той стороне совсем недавно слышала жалобные вопли изловленного ворами-разбойниками бедолаги, задержалась, глянула вниз.

Взору открылась печальная картина: жертву собственной неосторожности трое прохвостов уже почти совершенно освободили от верхнего платья, а четвертый с видом предводителя стоял в сторонке, изучая часы и бумажник незадачливого прохожего.

Ольге стало неприятно, и она, снизившись так, что висела теперь над их головами аршинах в трех, не более, набрала побольше воздуха и заорала противнейшим голосом базарной торговки, хриплым и визгливым:

– Вы что это творите, холера вам в бок?! Да я вас к квартальному сволоку! Вон он, вон он! Матвей Иваныч, сюда пожалуйте, тут шалят!

На всех, кто находился внизу – и на грабителей, и на ограбленного, – это произвело действие поистине ошеломляющее, и они замерли в нелепейших позах.

Имитация чужих голосов и самых разнообразных звуков даже для начинающей колдуньи была нехитрым делом, поскольку это умение как раз и входило в состав «наследства». Ольга, воспроизведя точное подобие сухого деревянного перелива трещоток, какими были снабжены ночные сторожа и будочники, испустила якобы доносившиеся с разных сторон мужские крики:

– Вот они, вот они! Слева заходи, Пантелей Провыч, чтоб не ушли! Сейчас я их, иродов, представлю куда надлежит, а там и розгами для начала…

Звуковая картина, что скрывать, была весьма правдоподобной – особенно для тех, кто слыхом не слыхивал о существовании молодых колдуний, носившихся над городом ночной порой. Долго стараться не пришлось, у грабителей страсть к сохранению вольности превозмогла испуг, и они, побросав награбленное, припустили в разные стороны, громко охая и даже поскуливая в страхе. Ограбленный растерянно остался стоять, озираясь и, конечно же, не усматривая вокруг никакой спасительной подмоги.

Еще более снизившись, Ольга

рявкнула пропитым голосом пожилого полицейского унтера:

– Что стоишь, раззява? Хватай вещички и беги подобру-поздорову, покуда они не вернулись!

Подействовало. Незадачливый прохожий сгреб в охапку свое платье, подхватил брошенные главарем ценности и помчался куда глаза глядят. За него можно было не беспокоиться – свое Ольга сделала, а там уж как ему повезет, не до дому же за ручку провожать… Пожалуй, это все же доброе дело, а? Авось где-нибудь и зачтется…

Поднявшись выше, она, ускоряя полет, направилась к центру города и вскоре пролетала уже над Кунсткамерой. Раскинувшаяся внизу панорама города изменилась: уличных фонарей горело в не в пример больше, светились там и сям окна, иные изливали прямо-таки потоки света – в богатых особняках, несмотря на позднее время, продолжались балы и здания, освещенные изнутри, демонстрировали картины пышности и великолепия. Ольга пролетала мимо, не ощущая ни малейшей зависти, – Петербургские балы для нее уже стали привычными.

Нужный дом она отыскала исключительно с помощью чутья. Медленно опустившисьсь пониже крыши, Ольга подлетела к окну интересующего ее человека, присутствие которого почувствовала по некоему, говоря обычным языком, ореолу, и провела сверху вниз сложенными лодочкой ладонями. Створки высокого окна с явственным скрипом растворились. Ольга, паря в воздухе горизонтально, вплыла внутрь, одним движением пальца затворила за собой окно и, извернувшись, прочно встала на обе ноги.

Господин флигель-адъютант Вистенгоф, особа, пользующаяся благорасположением императора, безмятежно посапывал в полном одиночестве, лежа на спине.

Бесшумно приблизившись к постели, Ольга простерла руки над головой спящего и зашептала:

– Спи-усни, спи-усни, водой текучей, ленивой тучей, плывущей неспешно, песком, струящимся тихо, заклинаю…

Она помаленьку проникала в сознание спящего, полностью устанавливая над ним власть, подчиняя, перестраивая его сны, как театральные декорации…

Результат сказался очень быстро: спокойное, безразличное лицо спящего изменилось, на нем расплылась глуповатая, блаженная улыбка. И было от чего: адъютант сейчас шагал по опушке благолепного, красивого леса, залитой солнцем, усыпанной разноцветными яркими ягодами, калейдоскопически пестрыми цветами – большей частью совершенно фантазийными, не имевшими аналогов в земной флоре. Адъютанту было покойно, хорошо, даже умилительно…

Там, во сне, Ольга вышла ему навстречу – с распущенными волосами и обаятельнейшей улыбкой, с венком из ромашек на голове, в просторном платье из прозрачной тончайшей ткани, способном свести с ума мужчину что во сне, что наяву. Судя по обалдело-восторженному лицу адъютанта, он проникся должным образом. Полное впечатление: если бы сон зависел исключительно от него, он стал бы чертовски предприимчив – но этим театром распоряжалась Ольга, а потому адъютант вопреки собственным побуждениям так и остался стоять по колено в цветах. Ольга вернула ему толику самостоятельности – и он чуточку растерянно пробормотал: