Коктейль для троих

Уикхем Маделин

Увидев Джайлса, Мэгги постаралась взять себя в руки и изобразить на лице беззаботную улыбку, как и подобает любящей супруге и счастливой матери. Это оказалось неожиданно трудно – за прошедшие двадцать четыре часа Мэгги странным образом перестала ощущать себя женой Джайлса. Он как будто остался где-то в прежнем, простом и понятном мире, в то время как сама Мэгги шагнула в другую вселенную, где не было ничего, кроме волнений и трудностей.

Разумеется, произошло это совсем не по ее воле, но факт оставался фактом: Джайлс казался ей до странности чужим, почти посторонним человеком. Быть может, все дело было в том, что его не оказалось рядом, когда Мэгги начала рожать. В конце концов он все же приехал, но к этому моменту она

уже настолько измучилась и отупела от боли, что почти забыла о его существовании. И хотя формально Джайлс мог утверждать, что присутствовал при рождении дочери, Мэгги подсознательно чувствовала, что он так и не проникся ситуацией и был не в состоянии понять, через что она прошла.

Пока Мэгги с недоумением и страхом смотрела на только что извергнутое из ее чрева дитя, Джайлс шутил с акушерками и разливал шампанское. Ей очень хотелось побыть с ним наедине хотя бы несколько минут. Тогда, быть может, оба сумели бы собраться с мыслями и понять, какое невероятное событие они только что пережили. В первые минуты после рождения дочери Мэгги еще могла говорить с Джайлсом откровенно, но она промедлила, а потом было уже поздно: вошедшая сиделка сказала, что всем посетителям пора уходить и что Джайлс может вернуться завтра утром.

Глядя, как он собирает вещи, Мэгги почувствовала, что ею снова овладевает холодный страх. Но вместо того чтобы откровенно сказать об этом Джайлсу, она лишь улыбнулась с напускной храбростью и подставила ему щеку для поцелуя…

Сейчас Мэгги тоже улыбалась.

– Я ждала тебя раньше,– сказала она.– Ты был занят?

– Нет. Просто мне хотелось, чтобы ты отдохнула как следует.– Джайлс опустился на краешек кровати и погладил Мэгги по волосам.– Ты прекрасно выглядишь, Мэг. Я всем рассказываю, какая ты у меня молодец. Тебе передали целую кучу приветов и поздравлений.

– Кто?

– Да буквально все, с кем я разговаривал по телефону.– Джайлс повернулся к колыбельке.– А как наша принцесса?

– О, очень хорошо! – беззаботно отозвалась Мэгги.– С тех пор как ты ушел, она просыпалась только один раз – поела и тут же заснула снова.

– Красивые лилии,– заметил Джайлс.– От кого они?

– Ой, я даже не посмотрела! – призналась Мэгги и, вскрыв небольшой розовый конвертик, привязанный к букету, вытащила оттуда сразу две яркие открытки.– Это от Роксаны,– смеясь, сказала она.– Она пишет, что хочет принять Люси в члены нашего коктейль-клуба!

– Очень на нее похоже,– улыбнулся Джайлс.

Глядя на открытку, Мэгги словно наяву услышала глубокий, чуть хрипловатый голос подруги и с ужасом почувствовала, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Несколько раз моргнув, она положила открытки на тумбочку у изголовья кровати.

– А вот и я! – сказала Пэдди, входя в палату с подносом, на котором стояли три чашки, сахарница и чайник.

За ней следовала акушерка, которую Мэгги не помнила. Поставив поднос на тумбочку, Пэдди снова лучезарно улыбнулась.

– Я думаю, после чая мы можем искупать Люси,– сказала она.

– Д-да? – растерялась Мэгги.– Я не знаю… Вообще-то…

– Это не грязь, это загар! – поглядев на девочку, пошутил Джайлс.

– Нет-нет,– вмешалась акушерка, решительно покачав головой.– Мне кажется, у маленькой небольшая желтушка. Странно, что этого до сих пор никто не заметил.

Желтушка? Незнакомое слово, хотя и произнесенное с уменьшительным суффиксом, прозвучало как самая страшная угроза. Мэгги, побледнев, с тревогой поглядела на акушерку. Значит, они ей лгали, все лгали? Ее ребенок вовсе не здоров, как ее уверяли!

– Это… очень серьезно? – проговорила она.

– О нет, через недельку все пройдет,– заверила акушерка и, поглядев на вытянувшееся лицо Мэгги, рассмеялась.– Не волнуйтесь, дорогуша! Ничего страшного нет. Ваша девочка будет жить долго и счастливо.

Ральф Оллсоп сидел на скамеечке в саду больницы

Чаринг-Кросс и смотрел, как мужчина со сломанной ногой с трудом ковыляет по дорожке на костылях. Две сиделки в белоснежных халатах и кокетливых крахмальных шапочках оживленно беседовали на крыльце больницы.

На коленях у Ральфа лежала только что купленная в больничной лавке красочная открытка с изображением колыбельки, охапки цветов и румяного мордастого младенца. «Дорогая наша Мэгги!» – написал Ральф и отложил перо. Что писать дальше, он не знал.

Ральф чувствовал себя очень скверно, и дело было даже не в болезни, которая поначалу развивалась почти незаметно. Она запустила в его плоть сначала один коготок, потом другой и вдруг начала распространяться по всему телу с непринужденной уверенностью желанного гостя. Прошло сколько-то времени, и болезнь утвердилась в его организме на правах пожизненной аренды, так что теперь победить ее было уже нельзя. Она стала сильнее него. Возможно, именно поэтому болезнь отнеслась к нему с небрежной снисходительностью победителя, который ничего не боится, и не причиняла ему особых страданий. А может, такова была ее стратегия. Усыпляя его бдительность сносным самочувствием и отсутствием болей, болезнь втихомолку захватывала один плацдарм за другим, чтобы покончить с ним одним решительным ударом. Во всяком случае, Ральф очень надеялся, что конец будет быстрым и относительно милосердным.

Сегодняшний консилиум не оставил ему никакой надежды, окончательно подтвердив страшный диагноз. Теперь Ральф знал все. Три врача – знаменитый профессор и два опытных ассистента – тщательно исследовали его и вынесли приговор. Конечно, они очень старались выбирать выражения, но Ральф недаром столько лет проработал в журналистике и умел отделять зерна истины от словесной шелухи. Поэтому он задал врачам прямой вопрос и получил не менее прямой ответ: он обречен. Сколько ему осталось – этого врачи не знали, но были уверены, что немного, иначе бы они не стали упоминать о хосписе для неизлечимых больных, не стали бы настаивать на том, чтобы он поставил в известность жену, старших детей, деловых партнеров и сотрудников редакции. Получалось, что рассказать о своей болезни всему миру было не правом, а обязанностью Ральфа…

Впрочем, несмотря на вполне объяснимый протест, поднимавшийся в его душе, Ральф понимал, что врачи правы. Он действительно был обязан ввести в курс дела всех, кого его смерть могла так или иначе коснуться. Именно это осознание ответственности перед близкими и было главной причиной его нынешней подавленности. Ральфу стало дурно, как только он начал прикидывать, кому необходимо сказать в первую очередь и что сказать. Ему было совершенно ясно, что, как только роковые слова сорвутся с его губ, все сразу изменится. Он перестанет принадлежать самому себе, превратится, если можно так выразиться, в «общественную собственность». Его жизнь – точнее, ее жалкий остаток – больше не будет его жизнью; она окажется в руках тех, кого он любил. В том-то и была главная проблема: Ральф никак не мог решить, чьи они на самом деле – его последние месяцы, дни и часы. Сейчас, пока он сидел на скамейке в больничном саду, Ральф склонялся к мысли, что с его стороны честнее всего будет посвятить остаток жизни жене и детям; ну, может быть, еще самым близким друзьям. Так должен был поступить на его месте любой человек, считающий себя порядочным. Однако подобное решение означало, что кого-то ему придется исключить из привычного круга общения. Точнее – одного, самого близкого для него человека. Ральф не сомневался, что, как только он объявит о своей болезни, каждый оставшийся ему день и час окажется как бы под гигантским увеличительным стеклом. Столь пристальное внимание, объектом которого он волей-неволей окажется, безусловно исключало любые неожиданности, секреты, встречи с посторонними. До конца жизни ему придется разыгрывать из себя добропорядочного джентльмена, мужа, отца…