Когти Каганата
Шрифт:
– Так уж и сложно? – скептически ухмыльнулся Артюхов.
– Зря иронизируешь. На Западе сейчас самая модная болезнь – боязнь бомбы. Не знал? В США в массовом порядке роют противоатомные убежища и масштабы работ сравнимы со здешними. Но «бомба» Саркела будет пострашнее атомной, ибо заложена она под саму основу социалистического строя. Ты не думал, что существование подземного комплекса опровергает марксистско-ленинское учение с его «краеугольными камнями» в виде материализма и дарвинизма, зато подтверждает Библейские истины с Потопом и жившими до него гигантами? Помнишь, там, в подземелье, об этом говорил Никольский? И он оказался не один в своём мнении – в высших инстанциях
Герман сделал паузу, чтобы раскурить потухшую трубку, затем продолжил:
– Но боюсь не идеологической бомбы, а технологической. Ядерная энергия, возникающая в результате разрушения атомов вещества – лишь первый шаг человека на пути к изменению базовых начал. Те, древние, пошли дальше. Я говорю о феномене, который ты назвал остаточными явлениями экспериментов. А помнишь висящую в воздухе скамейку? Это антигравитация. А фитисовскую рамку помнишь? В ней, вопреки заверениям нашего дорогого Динэра Кузьмича, учёные так и не разобрались. Удалось выяснить лишь то, что твёрдый камень каким-то непостижимым образом сделали пластичным, а затем просто вылепили рамку. Налицо уже глубокое изменение законов природы. Причём, бездумное изменение, просто так, ради забавы. Я бы даже сказал иначе: не изменение базовых законов, а преступление против этих законов. И боюсь думать о том, какие вещи остались сокрытыми за тем завалом, который мы помешали пробить людям из «Аненербе».
– А вот я часто думал, – почесал затылок Артюхов. – Но всё правильно, если учесть то, чем кончила та цивилизация, можно сделать вывод, что нарушение законов природы повлекло суровое наказание. А позже все следы древнего преступления были кем-то тщательно спрятаны. И «прятальщики» потрудились на славу. Жаль только, не удалось до конца разобраться, кто это были такие – византийцы или кто-то ещё.
– Не о чем жалеть, Миша. Наука, побеждающая законы природы! Эйфория! Когда-нибудь она пройдёт, и все эти учёные-атомщики поймут, какого они джинна выпустили, начнут каяться, да будет поздно – джина назад не засунуть в бутылку. Так и помрут, оставив возню с атомной проблемой будущим поколениям.
– Вижу, к чему ты клонишь. Отрицание научного поиска и прогресса, конечно позиция, но позиция спорная.
– К пониманию ответственности я клоню, только и всего, – возразил Герман. – Всяческого порицания достоин тот учёный, чьё открытие было использовано во вред и принесло беду. А оправдания, мол, я тут ни при чём, так как занимался чистой наукой, а вредили другие – детский лепет. К счастью, большинство учёных это всегда понимали. Думаю, мы бы с тобой удивились, узнав, сколько открытий и изобретений не увидели свет по той причине, что их авторы нашли в себе мужество отказаться от обнародования своих идей. Никола Тесла! Константин Циолковский! Многие другие…
– Это тяжело, Гера, – почти простонал Артюхов. Крыжановскому показалось, что за стёклами очков приятеля сейчас разгорится прежний знакомый огонёк первооткрывательства, но то был лишь жалкий сполох, уголёк, что чудом не выгорел весь без остатка. – Как же тяжело мне, археологу, закапывать то, что я прежде раскопал. Труд всей жизни…
– Не прибедняйся, Миша. Судьба большинства учёных – всю жизнь копаться в какой-то одной проблеме и умереть, так и не докопавшись до истины. Дарвин из их числа. У тебя же иная – счастливая – судьба: ты сделал опережающее время открытие. Но, как следует из того, что я говорил раньше, любое преждевременное открытие опасно для человечества. Помнишь, как поступил король
– Получается, я сейчас тем и занимаюсь, – медленно сказал Артюхов. – Заталкиваю назад, в бутылку, джинна, которого немцы и мы наполовину выпустили в сорок втором году.
– А я приехал посмотреть, как ты с этим справляешься. Посмотреть и помочь.
– Эк, завернул! Хитро! Но, надо отдать должное, ты помог. Действительно, помог! На душе теперь почти полная ясность – прошлое должно оставаться в прошлом, как говорится, концы в воду. Тайна, навсегда похороненная под толщей вод.
– Навсегда не спрячешь, – возразил Герман. – Пройдут годы, века, может быть, тысячелетия, и люди начнут задумываться, зачем их предки построили здесь столь грандиозные сооружения: все эти шлюзы и плотины. Точно так же, как сейчас мы гадаем – на кой древним египтянам понадобилось возводить их пирамиды. Учёных уже сегодня не удовлетворяет старое объяснение, мол, это просто гробницы. Сотни умов бьются над загадкой пирамид и, рано или поздно, кто-то её разгадает.
– Сложно спорить, – ввернул Артюхов. – Помню, даже такой далёкий от научного познания человек, как наш славный Фитисов, изводил себя мыслями о пирамидах. Признаться, подобные мысли мне и самому иногда приходят в голову…
– Вот и наши гипотетические жители грядущего непременно станут гадать, что да как. Возьмут в руки логарифмические линейки, арифмометры, всё подсчитают, а на выходе получат тот вопрос, который ты задал мне в начале нашей беседы: ради чего? И тогда они начнут копать. Смею надеяться, люди будущего окажутся мудрее нас, и древние знания послужат не во зло. В общем, ты не хоронишь тайну, Миша, ты её консервируешь.
Михаил Александрович немного постоял, покачиваясь с носков на пятки, как бы переваривая услышанное, затем встрепенулся:
– Слушай, совсем забыл! Тот американский шпион, Толстой, куда вы его потом дели? Неужели – того?!...
– Ну что ты, – засмеялся Герман. – Толстого через полгода передали американцам.
– Но он же всё видел, всё знает!
– После того, как с ним поработал товарищ Вольф, наш американский друг совершенно позабыл свои подземные приключения. Хозяевам он смог рассказать лишь то, что в России пил водку. Много водки!
Далеко в степи родился звук – ружейный выстрел.
– Похоже, твоя дражайшая половина увлеклась охотой, – ухмыльнулся Артюхов.
– Не может быть! – Герман выколотил трубку об ладонь и поспешил в городок археологов так быстро, что Артюхов еле поспевал следом.
Их ожидали весьма расстроенная Ева и не менее расстроенный, с уныло повисшим носом, Иван-Абрам.
– Представляете, на секунду отошёл – нарвать букетик цветов, и вдруг «ба-бах!», – Слюсар показал ружьё. Оно было совершенно испорчено: приклад расколот, а стволы выглядели так, словно по ним кто-то долбил тяжёлым камнем. – Счастье ещё, Ева Конрадовна не пострадала!
– Оно само выстрелило! – Ева подняла на мужа совершенно невинные глаза. – Из-за этого я испугалась и выронила ружьё. А оно упало вниз, как это по-русски, в ов-раг. И сломалось…
Позже, оставшись наедине с семьёй, Герман спросил:
– Что это на тебя нашло, Ева? Ведь ты всегда ненавидела охоту.
– Охоту и охотников! – подтвердила красавица. – А этот бородатый убийца несчастных бай-ба-ков оказался настолько глуп, что вначале показал, где он расставил ловушки – шты-ри, так он их назвал, а потом отдал мне ружьё и ушёл за цветами.