Коглин
Шрифт:
Рико лягнул стул под Сэмом Даддано с такой силой, что тот вскочил, но запястий Рико не выпустил.
— Траффиканте — хороший добытчик, — проговорил Даддано, слегка задыхаясь.
Марчелло посмотрел на Мейера, и Мейер сказал:
— Мне он всегда казался здравомыслящим.
— Значит, Траффиканте, — подытожил Марчелло.
Мышцы Рико расслабились, и каюту заполнил тяжелый запах. Рико перестал брыкаться. Руки обмякли.
Карл Котелок на всякий случай подержал затянутую веревку еще пару минут, а Джо смотрел, как остальные покидают каюту.
Когда Джо поднялся, чтобы выйти, то, забирая свои сигареты, кинул
«Вот и все, чем ты занимался в отпущенное тебе на земле время, Рико, — портил воздух».
И водил за нос не того ирландца.
Глава двадцать четвертая
«Пришлю тебе открытку…»
Пока водитель вез его домой, в Старую Гавану, Джо прикидывал свои шансы.
Насчитал ровно два.
Убить Диона, своего старинного друга.
Не убивать Диона и умереть самому.
Даже если он убьет Диона, Комиссия все равно может вынести ему смертный приговор. Из-за Джо они потеряли деньги, и он оставил после себя большой беспорядок в общих делах. То, что он сошел с яхты живым, еще не значит, что ему ничто не угрожает.
— Босс, — сказал его шофер Мануэль Граванте, — пока вы были на борту, заезжал Энджел, велел передать, что дома вас ждет еще одна посылка.
— Что за посылка?
— Энджел сказал, вот такая коробка. — Мануэль развел руки на ширину фута, а затем снова опустил их на руль. — Сказал, прислали во дворец на ваше имя. Ее привезли люди полковника.
— Кто прислал?
— Какой-то Дикс.
Вероятно, одно из последних дел Монтуса на этом свете.
«Боже, — подумал Джо. — Когда все это закончится, останется ли из нас в живых хоть кто-то?»
Он ждал посылки, но открывал все равно во дворе за домом — на всякий случай. Если у Джо и было, как уверяли некоторые, девять жизней, двух он точно лишился, когда откинул крышку коробки и оттуда повалил дым. Он отпрыгнул назад, постоял немного, чувствуя, как пот пропитывает и без того уже насквозь пропотевший костюм, а белый дым все валил от куска сухого льда, поднимаясь над крышкой коробки и уходя вверх, к пальмовым ветвям. Когда он удостоверился, что источником дыма явился на самом деле сухой лед, он подождал, пока не улетучатся последние струйки, а затем протянул руку и вынул из коробки коробку поменьше, поставил на каменный стол.
Все углы коробки были измяты. На одном из картонных боков, к которому прилипло содержимое, расползлось маслянистое пятно. Капли крови засохли на надписи наверху: «Кондитерская Чинетти, Айбор». Картонка до сих пор была перевязана шпагатом, и Джо разрезал его теми же ножницами, какими вскрывал упаковочную коробку. Внутри оказался torta al cappuccino, хотя узнать его было нелегко. Бисквит превратился в бесформенную массу и с одного боку позеленел от плесени. Запах был неприятный.
Последние два года, будь то дождь или солнце, жара или сырость, холод или слякоть, Дион каждую неделю отправлялся в кондитерскую и выходил оттуда с картонной коробкой, в которой лежал торт.
Но только ли торт был внутри у этой?
Джо приподнял останки бисквита.
Под тортом не было ничего, кроме промасленной вощеной бумаги и картонного кружка. Джо ошибся. Он ощущал, как сердце все еще тяжело бухает в груди, хотя тело
Джо мысленно извинился перед другом.
Но затем снова повернулся к коробке и прислушался к темной части разума. Протянул руку, поднял вощеную бумагу, затем оторвал картонный кружок.
Он там был.
Конверт.
Джо открыл его. Пролистал небольшую пачку стодолларовых купюр, оказавшуюся внутри, а внизу обнаружил клочок белой бумаги. Он прочел то, что было написано на ней — одно имя. Но больше и не требовалось. Содержание записки не играло никакой роли. Сама эта бумажка рассказывала целую историю.
Два последних года Дион ездил в кондитерскую Чинетти на Седьмую авеню, чтобы полакомиться и получить указания либо от федерала, либо от какого-то копа, кого из своих он должен сдать следующим.
Джо сложил записку, убрал в бумажник, затем сунул картонку, вощеную бумагу и останки торта обратно в коробку. Закрыл, уселся в кресло среди розовых кустов, но осознание того, что он совершенно одинок в этом деле — невозможно быть более одиноким, — придавливало к земле. Потому он встал и засунул свою скорбь и свой гнев в новый потайной карман, спрятанный глубоко в душе. К тридцати шести годам, двадцать из которых он провел по ту сторону закона, у него образовалось немало таких карманов. Они были затянуты и рассованы по всем уголкам. Он подумал, что если все они однажды вдруг лопнут, то их содержимое его убьет. Либо так, либо у него кончится место для этих карманов и он задохнется от нехватки воздуха.
Он уснул у себя в кабинете, сидя в большом кожаном кресле. Среди ночи он открыл глаза, и мальчик стоял у камина, в котором остались лишь тлеющие угли. На мальчике была красная пижама, такая же как у Джо в детстве.
— Неужели это возможно? — спросил Джо. — Ты мой близнец, умерший еще в утробе? Или ты — это я?
Мальчик присел на корточки и подул на угли.
— Никогда не слышал, чтобы к кому-то являлся его собственный призрак, — сказал Джо. — Не думал, что такое бывает.
Мальчик оглянулся на Джо через плечо, как будто говоря: «Всякое бывает».
В темноте комнаты были и другие гости. Джо чувствовал их присутствие, хоть и не мог разглядеть.
Когда он снова посмотрел на камин, угли догорели, а за окном занимался рассвет.
Дом, где он прятал Диона и Томаса, находился в Насарено, в самом центре провинции Гавана. Позади оставались столица Гавана и Атлантика, впереди раскинулись горы, джунгли, а за ними — искрящееся на солнце Карибское море. Дом стоял посреди огромной плантации сахарного тростника, потому Джо его и выбрал. Изначально дом был построен для испанского команданте, возглавлявшего войска, посланные усмирить мятеж кубинских работников, вспыхнувший здесь в 1880-х. Казармы тех солдат давным-давно развалились, поглощенные джунглями, но дом команданте еще стоял во всем своем изначальном великолепии: восемь спален, четырнадцать балконов, высокая железная ограда с воротами.