Коглин

Лихэйн Деннис

Поля охраняли вооруженные люди, вроде бы защищая от воров, но на самом деле карауля работников, чтобы те, у кого были долги, не разбежались. А долги были у всех. «Это не ферма, — подумал Джо еще в первый раз, когда они с Эстебаном осматривали поля, — это тюрьма. Я прикупил акции тюрьмы». Потому Джо и не боялся охраны — охрана боялась его.

— Я выучил испанский, — продолжал Дион, — на два года раньше тебя. Помнишь, я говорил тебе, что это единственный способ выжить в Айборе? Ты еще ответил: «Это же Америка. Я хочу говорить на своем собственном паршивом языке».

Джо

никогда такого не говорил, но все равно кивнул, когда Дион оглянулся на него через плечо. Он снова услышал собаку справа от них, она задела боком тростник.

— Тогда, в двадцать девятом, я был твоим наставником. Помнишь? Ты только что сошел с бостонского поезда, белый как мел, остриженный по тюремной моде. Если бы не я тогда, ты бы собственную задницу не смог найти.

Джо наблюдал, как Дион глядит поверх высокого тростника на голубое небо с оранжевыми разводами. То было странное смешение красок: дневная синева изо всех сил старалась удержать позиции, в то время как оранжевый вечер выдвигался маршем из кровавых сумерек.

— Эти краски лишены какого-либо смысла. Их тут слишком много. И в Тампе то же самое. Что у нас было в Бостоне? У нас там был синий, серый был, желтый, когда всходило солнце. Деревья были зеленые. Трава была зеленая и не вымахивала на чертовы десять футов. Все имело смысл.

— Да. — Джо подозревал, что Диону необходимо слышать его голос.

До желтого домика оставалось около четверти мили, пять минут ходьбы по сухой дороге. Но по влажной земле уже десять минут.

— Он построил его для дочери, так, кажется?

— Так говорят.

— Как ее звали?

— Не знаю.

— Как это ты не знаешь?

— Да запросто — не знаю, и все.

— И никогда не слышал?

— Наверное, слышал. Не помню. Наверное, слышал, когда мы купили ферму и нам впервые рассказали эту историю. Его звали Карлос, предыдущего владельца. Но вот дочь? Да на кой черт мне знать ее имя?

— Знаешь, это даже как-то неправильно. — Он обвел рукой поля и холмы. — Она жила здесь. Играла, бегала, пила воду, ела. — Он пожал плечами. — У нее должно было быть имя. — Он снова посмотрел через плечо на Джо. — Что с ней сталось потом? Это-то ты знаешь?

— Она выросла.

Дион снова отвернулся от него.

— Ну, это-то несомненно. Но что с ней сталось? Она до сих пор жива? Или купила билет на «Лузитанию»? [164] Что?

Джо вынул револьвер из кармана, опустил руку, прижав к правому бедру. В левой он по-прежнему нес чемодан Диона, ручка из слоновой кости сделалась скользкой от пота. В кино, когда Кэгни или Эдвард Г. Робинсон стреляли в человека, жертва гримасничала, после чего элегантно перегибалась пополам и умирала. Даже когда стреляли в живот — а Джо знал, что такая рана заставляет человека хватать воздух скрюченными пальцами, лягать землю, визжать, призывая на помощь маму, папу и Господа. Но уж точно не умирать в тот же миг.

164

Британский трансатлантический пассажирский лайнер, потопленный в 1915 году немецкой подводной лодкой.

— Я ничего не знаю о ее жизни, — сказал Джо. — Не знаю, жива она или нет, не знаю, сколько ей лет. Знаю только, что она уехала с острова.

Желтый дом приближался.

— А ты?

— Что?

— Не собираешься уехать с острова?

И человек, которому выстрелили прямо в грудь, тоже не умирает сразу. Смерти требуется время, чтобы сделать свое дело. Девять граммов свинца могут отрикошетить от кости и полоснуть по сердцу, вместо того чтобы пронзить его насквозь. И в это время человек не теряет сознания. Он стонет и бьется, как будто его бросили в ванну с кипятком.

— Сомневаюсь, что на свете есть место, куда я сейчас мог бы отправиться, — сказал Джо. — Здесь для меня и Томаса безопаснее всего.

— Боже, как я скучаю по Бостону.

Джо доводилось видеть, как люди с пулей в голове идут, зажимая рану, прежде чем тело начинает оседать и ноги наконец-то подкашиваются.

— Я тоже скучаю по Бостону.

— Мы не были созданы для этого.

— Не были созданы для чего?

— Для этого жаркого, влажного климата. Мозги плавятся, и весь ты как вареный.

— Так ты предал меня ради этого — ради высокой влажности?

Единственный выстрел, каким убивают наверняка, — это в затылок, в основание черепа. Во всех прочих случаях пуля может отклониться куда угодно.

— Я никогда тебя не предавал.

— Ты предал нас. Ты предал наше дело. Это одно и то же.

— Нет, не одно. — Дион обернулся к Джо, без всякого удивления посмотрел на пистолет в руке друга. — До того как это стало нашим общим делом, оно было нашим делом. — Он ткнул в грудь себя и Джо. — Моим, твоим и моего несчастного бестолкового братца Паоло, упокой, Господи, его душу. А потом мы стали… чем мы стали, Джо?

— Частью чего-то большего, — сказал Джо. — И, Дион, ты потом восемь лет заправлял филиалом компании в Тампе, потому нечего сейчас петь о старых добрых временах и пускать слезу по дому без лифта на Дот-авеню, где не было холодильника, а туалет на втором этаже вечно не работал.

Дион отвернулся и пошел дальше.

— Как называется, когда знаешь одно, но продолжаешь верить в обратное?

— Не знаю, — сказал Джо. — Парадокс?

Плечи Диона поднялись и снова опали.

— Можно и так. Да, Джозеф…

— Не называй меня так.

— …Я знаю, что восемь лет управлял компанией, а десять лет до того карабкался наверх. И может быть, если бы представилась возможность начать все сначала, я поступил бы точно так же. Однако пара… — Он обернулся к Джо.

— …докс, — закончил Джо. — Парадокс.

— Парадокс в том, что я действительно хотел бы, чтобы мы грабили кассы и банки в соседних городках. — Он с печальной улыбкой обернулся назад. — Я хотел бы, чтобы мы до сих пор были грабителями.

— Но мы больше не грабители, — сказал Джо. — Мы гангстеры.