Коглин

Лихэйн Деннис

— Полисмены, на поверку!

Вперед вышел Дэнни Коглин. Поднялся по ступенькам и резким движением отдал ему честь. Стривакис отсалютовал в ответ. Ему всегда нравился Дэнни, он давно знал, что парень слишком прямолинеен, чтобы дослужиться до капитана, однако втайне надеялся, что когда-нибудь тот станет главным инспектором, как Краули. Что-то в нем сжалось, когда он изучающе поглядел на молодого человека, который столь явно подавал большие надежды, а теперь вот-вот присоединится к мятежу.

— Не делай этого, сынок, — шепнул он.

Глаза Дэнни неотрывно

смотрели куда-то за правое плечо Стривакиса.

— Сержант, — произнес он, — бостонская полиция объявляет забастовку.

И тишина взорвалась радостными ревом, в воздух полетели шляпы.

Забастовщики вошли в здание участка и спустились вниз, на склад снаряжения. По очереди подходя к стойке, забастовщики сдавали имущество, принадлежащее управлению.

Дэнни встал перед сержантом Мэлом Элленбургом, чья карьера оборвалась в годы войны из-за его немецкого происхождения. Он торчал здесь, внизу, с шестнадцатого года, став, как у них говорили, «домашним котом» — полицейским, который часто забывает, куда задевал револьвер.

Свой же револьвер Дэнни положил на стойку, и Мэл записал его в журнал. Затем Дэнни сдал номерную бляху с фуражки, ключи от служебных телефонов-автоматов и ящичка в раздевалке, карманную дубинку. Мэл записал все это и поднял глаза.

Дэнни смотрел ему в лицо.

— Тебе придется попросить, Мэл.

— О господи, Дэн.

Дэнни стиснул зубы, чтобы унять дрожание губ.

Мэл отвел глаза. Потом снова посмотрел на него, упер локоть в стойку и раскрыл ладонь перед самой грудью Дэнни.

— Пожалуйста, сдайте ваш нагрудный знак, полисмен Коглин.

Дэнни опустил значок в ладонь Мэла Элленбурга.

— Я за ним еще вернусь, — пообещал он.

Забастовщики собрались в вестибюле. По шуму толпы Дэнни заключил, что количество людей на улице удвоилось. Что-то дважды стукнуло во входную дверь, потом она распахнулась, и зашли десять мужчин. В основном — молодые, несколько — постарше, явно повидавшие войну. Судя по виду, их только что закидали фруктами и яйцами.

Их замена. Добровольцы. Штрейкбрехеры.

Дэнни придержал Кевина Макрея, показывая, что вошедшим надо дать пройти, не приставая к ним и вообще как бы их не замечая. Забастовщики расступились, и те, кто явился их заменить, поднялись по лестнице и скрылись в глубине здания.

Вопли уличной толпы бились в окна и стены, точно штормовой ветер.

А здесь, внутри, слышалось щелканье затворов в арсенальной комнате на первом этаже: раздают оружие, сданное забастовщиками, готовятся к драке.

Дэнни глубоко вздохнул и открыл дверь. Толпа не удвоилась, а утроилась, и по лицам трудно было определить, кто за них, а кто — против: все лица превратились в гротескные маски то ли ликования, то ли ярости, и крики «мы с вами, парни, мы вас любим!» мешались с «черт бы вас побрал, копы!» и рыдающими стонами: «Почему? Почему?», «Кто нас защитит?». Аплодисменты, свист, улюлюканье, летящие яйца и фрукты. Дэнни увидел грузовик, застрявший в толпе. Люди в кузове —

явно штрейкбрехеры, судя по их испуганному виду. Несколько грубо сработанных плакатов. Лица итальянские и ирландские, молодые и старые. Большевики и анархисты вперемешку с бандитами из «Черной руки». Если бы дело происходило в южных районах, удивляться бы этому не приходилось, но тот факт, что они приехали сюда через весь город, вынудил Дэнни задуматься, способен ли он уверенно ответить на вопрос «кто нас защитит?».

Какой-то толстяк выскочил из толпы и ударил Кевина Макрея в лицо. Проталкиваясь к нему, Дэнни слышал, как пузан орет: «Вспомнил меня, Макрей? Как ты мне в предвариловке сломал на хрен руку в том году?» Наконец Дэнни добрался до Кевина, но толстый тип давно скрылся, однако его примеру последовали другие, явившиеся отплатить за побои, которые в свое время получили от этих бывших копов.

Бывшие копы. Господи.

Дэнни поднял Макрея на ноги, а толпа все напирала, все наскакивала на них. Те, кто сидел в грузовике, спустились и теперь с боем прорывались к полицейскому участку. Кто-то швырнул кирпич, и один из штрейкбрехеров упал. Послышался резкий свисток, двери участка открылись, и на ступеньки вышли Стривакис и Элленбург с несколькими сержантами и лейтенантами, а также полудюжиной побелевших добровольцев.

Дэнни смотрел, как штрейкбрехеры прокладывают себе дорогу, как Стривакис и Элленбург размахивают дубинками, и инстинкт тянул его подбежать к ним, помочь. Еще один кирпич пролетел над толпой и угодил в висок Стривакису. Элленбург подхватил сержанта, чтобы тот не упал, и они вдвоем с новой яростью стали орудовать дубинками, по лицу у Стривакиса текла кровь, заливала ему воротник. Дэнни шагнул было к ним, но Кевин потянул его назад:

— Теперь это уже не наша работа, Дэн.

Дэнни взглянул на него. Кевин, задыхающийся, с окровавленными губами, повторил:

— Не наша работа.

Штрейкбрехеры вошли в здание участка, когда Дэнни с Кевином уже выбирались из толпы, и Стривакис, еще несколько раз отмахнувшись от наседавшей толпы дубинкой, захлопнул за собой двери. На них обрушился град ударов. Кто-то перевернул грузовик, доставивший новобранцев, кто-то поджег его бензобак.

Бывшие копы, подумал Дэнни.

Господи помилуй.

Бывшие копы.

Комиссар Кёртис восседал за своим столом, на котором, справа от пресс-папье, лежал его револьвер.

— Итак, началось.

Мэр Питерс кивнул:

— Началось, комиссар.

Позади Кёртиса, сложив руки на груди, стоял телохранитель. Снаружи, за дверью, еще один. Оба — не из управления: Кёртис больше не доверял своим и вызвал «пинкертонов». Тот, что расположился у Кёртиса за спиной, выглядел старым ревматиком: казалось, сделай он резкое движение рукой — та отвалится. Другой, за дверью, был непомерно тучен. Оба, подумал Питерс, вряд ли смогли бы дать кому-нибудь рукопашный отпор. Оставалось только надеяться, что специализация у них другая: стрелки.