Коглин
Шрифт:
На обратном пути с Фенуэя сердце в груди у Лютера вовсю колотилось. Такое с ним случалось теперь часто, и обычно без особых причин. Горло ему стискивало, грудь словно заливало теплой водицей, и потом — тук-тук-тук-тук, сердце начинает стучать как безумное.
Когда они шли по Массачусетс-авеню, он глянул на Дэнни и понял: тот его будто изучает.
— Созреешь — скажешь, — произнес Дэнни.
Лютер даже остановился. Очень уж он устал. Вымотался оттого, что один все это в себе таскает. Ответил:
— Тогда придется тебе доверить страшную
— Ты заботился о Норе, когда никто другой не стал этого делать, — проговорил Дэнни. — Для меня это больше значит, чем даже то, что ты мне спас жизнь. Ты любил мою жену, Лютер, еще когда у меня не хватало ума ее любить. Все, что я могу… Считай, что ты это получил.
Час спустя, стоя над холмиком могилы Клейтона Томса в заднем дворе того самого дома на Шомат-авеню, Дэнни произнес:
— Ты прав. Это страшная тайна. Чудовищная, черт меня побери.
В доме они сели на пол. Работы уже почти закончили, осталась только внутренняя отделка да покраска. Лютер рассказал все, до того момента, когда он, с месяц назад, открыл отмычкой замок на ящике для инструментов, который дал ему тогда Маккенна. Он заглянул внутрь и сразу все понял.
Чего ж удивляться, что он такой тяжелый.
Пистолеты, вот что там было.
Он их проверил, один за другим, и обнаружил, что все они смазаны и в рабочем состоянии, хоть и не новые. И все заряжены. Все двенадцать. Дюжину заряженных стволов — вот что должна отыскать здесь бостонская полиция в тот день, когда проведет рейд в помещениях НАСПЦН и представит дело так, словно тут готовили расовую войну.
Дэнни долго сидел молча, цедил из своей фляжки. Потом протянул ее Лютеру.
— Он тебя убьет.
— Знаю, — ответил Лютер. — Я не за себя беспокоюсь. За Иветту. Она мне как мать. Так и вижу, как этот тип… только потому, что она — «ниггерская буржуазия», как он ее называет?.. Он ее убьет, просто для забавы. А не убьет, так посадит, он же давно хочет. Вот зачем пушки.
Дэнни кивнул.
— Я знаю, он тебе все равно что родня, — заметил Лютер.
Дэнни поднял ладонь. Закрыл глаза, слегка покачался из стороны в сторону.
— Он убил этого мальчишку? Ни за что?
— Только за то, что он черный и при этом живой.
Дэнни открыл глаза:
— Все, что мы с тобой будем делать начиная с этой минуты… Сам понимаешь.
Лютер кивнул:
— Умрет вместе с нами.
Первое крупное дело Коннора касалось сталевара Массимо Парди. Этот Парди выступил на собрании Союза металлургов и заявил, что технику безопасности в Сталеплавильной корпорации Бей-стейт надо немедленно улучшать, иначе компания «в один прекрасный день увидит, что сама расплавилась». Его речь встретили радостными криками, а затем четверо из присутствующих подняли его на плечи и пронесли по залу. Это и решило судьбу Парди: 1 + 4 = синдикализм. Все просто.
Коннор направил требование о депортации Массимо Парди в окружной суд на том основании, что Парди нарушил антисиндикалистское законодательство штата, а тем самым Закон о шпионаже
Даже сам Коннор был удивлен, что судья с ним согласился.
А вот во второй раз Коннор уже не удивлялся. И тем более в третий.
Коннор наконец осознал (и очень надеялся, что это осознание еще сослужит ему добрую службу), что лучшая аргументация — та, которая совершенно бесстрастна, лишена зажигательной риторики. Держись нормы права, избегай полемического задора, предоставь говорить прецедентам — и пусть адвокат противной стороны решает, стоит ли на апелляции проверять означенную норму на прочность. Это было настоящее откровение. Пока оппонент ярился и потрясал громами, выводя судей из себя, Коннор хладнокровно раскладывал по полочкам суровую логику правосудия. И видел в глазах судей, что им это не по нраву, что они и рады бы не согласиться, а сердце их сочувствует обвиняемым — но рассудок не обманешь, рассудок их видит правду.
Процесс Массимо Парди обречен был стать показательным. Чересчур говорливый металлург получил год тюрьмы (с зачетом трех месяцев предварительного заключения), и власти тут же отдали распоряжение о депортации. Если к моменту высылки он еще не отсидит полностью, остаток срока будет милостиво списан, как только сталевар окажется в международных водах. А если процедура депортации затянется — отсидит полностью. Коннор даже испытывал к нему некоторое сочувствие. Парди в общем-то был человеком безобидным, типичным простым тружеником, к тому же он был помолвлен, свадьбу намечали на осень. Едва ли он представлял угрозу для этих берегов. Но опасность представляло то, что он собой олицетворял. Митчелл Палмер и Соединенные Штаты решили донести до всего мира: мы больше не хотим жить, опасаясь вас; теперь вы будете жить, трепеща перед нами.
Чикагские «Уайт Сокс» приехали в город после Детройта, и однажды вечерком Рут вышел развеяться со старыми знакомыми по молодежной лиге. Они-то ему и поведали, что у них в городе порядок восстановлен, армия наконец прищучила ниггеров. Думали, это никогда не кончится, говорили они. Четыре дня стрельбы, мародерства, пожаров, и все из-за того, что один негр заплыл туда, куда его брату не положено. И белые вовсе не забрасывали его камнями. Они просто кидали в воду камешки, чтобы его отогнать. Они же не виноваты, что он не очень хорошо плавал.
Пятнадцать белых погибло. Представляешь? Целых пятнадцать. Может, у ниггеров и имелись какие-то обоснованные претензии, но — убить пятнадцать белых мужчин? Да, с миром случилось что-то неладное.
И с Бейбом тоже. После того как он увидел Лютера на матче, он ни одного мяча не мог нормально отбить. Ни быстрого, ни закрученного, ни даже прямого. В его карьере наступил спад. А теперь, когда цветным указали их место, когда анархисты вроде бы притихли и страна могла, казалось, наконец перевести дух, — теперь агитаторы со своей агитацией объявились в самом непредсказуемом месте — в полиции.