Когда стреляет мишень
Шрифт:
— Он мой лучший друг.
— Я рад, что вы не говорите: он был моим лучшим другом. Мне не хотелось бы употреблять прошедшее время по отношению к этому человеку.
— Я поверю в его смерть только тогда, когда увижу собственными глазами его труп, — произнес Свиридов. — И если я смогу быть чем-то полезен в расследовании исчезновения Фокина... Разумеется, все это при возможности совмещения моих обязанностей.
— Я подумаю об этом, — просто ответил Коваленко.
Коваленко не смог собственноручно представить
Поэтому в поездке Свиридова сопровождал уже известный ему господин Чечеткин, которого шеф после некоторого колебания все-таки отпустил с гостем из провинции.
Загородный дом вице-президента «Сибирь-Трансойла» находился примерно в тридцати километрах за городской чертой Москвы в одном из престижных районов ближнего Подмосковья.
Вилла нефтяного магната намного превосходила по размерам и роскоши его московскую квартиру. Ее сложно было назвать домом, даже домом очень больших размеров, и все по той очевидной причине, что загородная резиденция Коваленко скорее являла собой комплекс зданий, нагроможденных одно на другое. Венчала всю эту громаду фигурная башенка восточного типа, сильно смахивающая на ту, что Влад видел в Стамбуле.
Она еще более усугубляла впечатление архитектурной эклектичности и разноголосицы, что сразу бросалось в глаза при виде этого эксцентрично и попросту бестолково выстроенного здания.
По всей видимости, несчастный архитектор, воздвигший все эти пропилеи, просто не понимал, что же от него хочет заказчик, и несколько раз менял проект уже в процессе строительства.
— Перестраивали недавно, — заметил обычно несловоохотливый Чечеткин, — Анна Михайловна так захотела.
Охранялась вилла вполне профессионально и очень тщательно. Уже на подъезде к ней метров за сто пятьдесят — двести Свиридов стал замечать замаскированные на деревьях дорожных указателях наблюдательные мини-камеры, многие из которых были применены к элементам местности так ловко, что ни за что не бросились бы в глаза львиной доле проезжающих.
В которую, естественно, нельзя было отнести Свиридова.
У шлагбаума перед основательными железными воротами в кирпичной кабинке сидел человек в защитного цвета полушубке. Он помахал автоматом, приказывая «Ауди» со Свиридовым и Чечеткиным остановиться.
— Да, у вас тут серьезно, — проговорил Владимир. — Чувствуется основательный подход к делу.
— Это все работа Фокина, — прокомментировал Чечеткин. — Это он установил тот порядок, по которому ведется сейчас охранная служба.
...По мере того как автомобиль стремительно поглощал расстояние, отделяющее его от загородного дома Коваленко, Свиридов все чаще ловил себя на мысли, сколь двойственно его вхождение в события последней ночи и в расхлебывание их последствий. С одной стороны, он чувствовал себя обязанным сделать все возможное
С другой стороны, он понимал, что, быть может, взялся не за свое дело. Нельзя дразнить собственную память такой магнетически желанной и притягательной близостью к той, которая потеряна для тебя навсегда. Та, вернуть которую может только безумство — безумство судьбы или собственное, самое опасное и непредсказуемое.
Смертоносный, нелепый жребий судьбы.
Все давно потухло, и незачем ворошить угли безвозвратно потухшего костра, — в который раз говорил себе Владимир. Ему уже давно не восемнадцать лет. Он профессионал, и Аня для него отныне только объект тщательной охраны и наблюдения, а не женщина.
Тем более женщина любимая.
И все-таки всякий раз, когда он произносил ее имя — даже мысленно, даже в разладе с собственной совестью, — что-то начинало трепетать в его, как ему казалось, так обманчиво холодной и насмешливо-циничной душе.
Что-то продолжало гореть под мертвым пеплом старого осеннего костра.
Точно так же, как в Москве, его провели в комнату и оставили ждать. В комнате, затененной жалюзи на всех трех больших окнах, было довольно темно, а так как ждать пришлось достаточно долго, то он все-таки заставил себя чуть задремать, надеясь на отлаженные сигнальные системы своего организма. На то, что в нужный момент он всегда успеет проснуться.
Вероятно, он переоценил собственные возможности. Или же степень накопившейся почти за двое бессонных суток усталости. Но только проснулся он не от того, что внутренний таймер скомандовал «подъем».
Просто он почувствовал, что кто-то пристально и неотрывно смотрит на него.
Владимир открыл глаза, и в узкой полосе яркого утреннего света из-под жалюзи на него выплыло неподвижное тонкое лицо Ани.
Свиридов как-то по-собачьи дернул головой, и вся сонливость немедленно улетучилась.
— Ты так хорошо дремал, — медленно, без улыбки и приветствия произнесла Анна, — я даже не решилась тебя разбудить.
В последних словах, как показалось Свиридову, прозвучала оскорбительно тонкая ирония, но неуловимый аромат насмешки улетучился уже со следующими словами Ани:
— Хорошо, что ты все-таки приехал. Я все это время ждала, что ты перезвонишь и скажешь, что нет, дескать, я не пойду на поводу у взбалмошной бабы, которой взбрело в голову, что она в опасности... Такой, знаете ли, каприз заскучавшей жены миллионера.
— Разве я мог так поступить? — в тон ей без улыбки спросил Свиридов.
— Откуда я знаю, насколько ты изменился за этот год и как ты относишься ко мне теперь.
Владимир, скептически усмехнувшись, встал с кресла.
— Психологические изыски — это уже лишнее, — не сумев отказать себе в соблазне ядовитой насмешки, произнес он. — Во-первых, я решил, господин Коваленко не постоит за расходами.