Когда Солнце угасло
Шрифт:
Приветствия были краткими.
– Итак, Уэйкер, в чем дело?
– Я бы хотел увеличить мою квоту на аккумуляторы, – глубоко вздохнув, начал молодой ученый. – Я приближаюсь к важнейшему этапу своих исследований. Вы помните, что мой метод заключается в бомбардировке нейтронами соединений аргона и фтора. Они нестабильны не только химически, но и на атомном уровне. По мере насыщения этих неустойчивых соединений нейтронами они проходят через ряд переходов – по сути, трансмутаций, – причем на каждом этапе выделяет больше энергии, чем было затрачено изначально… Но этого избытка пока недостаточно для практического применения. Я
– И разлететься на атомы, надо полагать, – буркнул комиссар.
Уэйкер пожал плечами:
– Именно поэтому вы и держите меня на поверхности, в трех милях от главного шлюза. Штука опасная, но я уверен, что смогу удержать ее под контролем, как только получу стабильный результат. Мне просто нужно больше энергии от аккумуляторов, а еще…
– И что еще? – резко оборвал его чиновник, стоило Уэйкеру запнуться.
Молодой ученый достал из кармана сложенный листок и протянул список комиссару. Пробегая глазами по строчкам, Фенвик недовольно поджал губы, а затем взглянул на него с плохо скрываемым раздражением.
– Немыслимо! Вы требуете слишком многого. Вы же прекрасно знаете, как у нас туго с припасами. Если я выдам вам всё это, ресурсов лишатся продовольственные лаборатории. А там занимаются по-настоящему важным делом – выращивают амебоидные колонии на культурах дождевых червей. Это совершит переворот в нашем снабжении, ведь новое желе куда питательнее. И я должен обобрать их ради вас? Ради вас и вашей призрачной атомной энергии?
Уэйкер сдержался, проигнорировав колкость, и произнес лишь:
– Мне это необходимо.
Комиссар невесело усмехнулся и откинулся на спинку своего потрепанного кресла.
– Полагаю, дальше вы потребуете полностью обновить вам гардероб? С тем же успехом можете просить разрешения завести ребенка – шансы получить просимое у вас одинаково нулевые. – Он швырнул список обратно на стол.
– Значит, я ничего не получу? – тихо спросил Уэйкер.
Фенвик как-то странно посмотрел на него:
– Вы хоть понимаете, что величайшие умы Земли еще до угасания Солнца так и не смогли высвободить энергию атома? И это при том, что у них были великолепные лаборатории. Винить тут некого, но ваши условия крайне скудны, а всё остальное – чистой воды энтузиазм. Вы угробили на это десять лет и можете потратить еще тысячу, так и не сдвинувшись с места. С вашим блестящим умом вы принесли бы куда больше пользы на продовольственном фронте.
Уэйкер заговорил негромко, но твердо:
– До катастрофы учеными не двигал столь мощный стимул, какой есть у меня. Их разум не подстегивал безжалостный бич неминуемого вымирания. Что мы станем делать, когда дождевые черви вымрут? А это неизбежно случится, причем очень скоро. Ваши амебоидные культуры на железной руде не вырастишь. Что мы станем делать, когда иссякнут запасы угля и нефти? Наша подземная жизнь стремительно катится к точке невозврата – к полному голоду и энергетическому коллапсу. Еще десять-двадцать лет, и рождаемость упадет до нуля. А затем человеческая раса просто исчезнет.
Глаза молодого ученого лихорадочно блеснули, дыхание перехватило от избытка чувств:
– Какая-то пространственная аномалия погасило Солнце, словно свечу, но этот космический парадокс уже миновал! Атомная энергия способна вновь зажечь наше
– Грили! – комиссар лишь горько усмехнулся. – Его семидесятидвухлетний мозг давно перегорел, превратившись в пустую шелуху угасших мыслей. Он видел, как двадцать человек заживо замерзли в своих скафандрах, а самого его в самый последний момент вытащили из ледяного ада… Такое кого угодно сведет с ума. Годами позже одно лишь слово «холод» заставляло в его глазах вспыхивать безумные огоньки.
Уэйкер вспомнил, как они с Майдой не раз видели старика у окна: тот грозил кулаком скованным льдом просторам и без конца бормотал проклятия. В каком-то смысле эта ярость и была его главным топливом.
– Прежде он был выдающимся физиком-ядерщиком, – заступился Уэйкер за своего помощника. – Он очень мне помогал, а может, и я ему. Вместе мы вплотную приблизились к нашей цели – к атомной энергии. Фенвик, вы должны мне поверить…
Комиссар вскочил и принялся мерить шагами комнату. Вдруг он резко повернулся – лицо его выглядело измождённым.
– Уэйкер, если бы я только мог вам поверить, – нерешительно произнес он. – Будь вы правы… – Его глаза на мгновение вспыхнули, но тут же погасли. Он устало покачал головой. – Вчера состоялось заседание совета, – бесстрастно продолжил Фенвик. – Вашу лицензию исследователя в области атомной физики аннулировали. Вас переводят в продовольственные лаборатории.
Молодой ученый застыл как громом пораженный.
– Но ведь кроме меня атомной физикой никто не занимается! – отчаянно запротестовал он. – Ни единая душа во всей нашей общине… на всей Земле! Если вы отберете у меня это и уничтожите лабораторию, исчезнет последний призрачный шанс обуздать атомную энергию. И тогда наступит конец.
Фенвик кивнул.
– Знаю, – пробормотал он. – Мы обсуждали это часами и в конце концов решили, что ваши поиски – погоня за химерой. Вы пытаетесь уже десять лет. Израсходовали огромное количество химикатов, оборудования, энергии аккумуляторов. «Чистая наука без практической отдачи» – таков был вердикт.
Комиссар увидел отчаяние на лице молодого ученого.
– Это была великая попытка, мой мальчик. Вас за нее запомнят. Если, конечно, – он помрачнел, – вообще останется кому помнить.
В этот миг сурового откровения, когда глубинные, скрытые от всех мысли обнажились до предела, комиссар уже не вполне отдавал себе отчет в собственных словах. Он продолжал говорить, и в его глазах застыла скорбь целых эпох.
– Скоро жизнь исчезнет, угаснет окончательно. Что такое жизнь? Химическая реакция, порождение тепла. Ее нет в пустоте, нет в ледяном вакууме, занимающем почти всё мироздание. Тепло – лишь редкое, временное состояние пространства. Звезды – явление мимолетное. Рождаясь из пелены туманностей, они переживают краткий миг величия, а затем угасают, возвращаясь к безжизненному холоду пустоты. Лишь немногие звезды обзаводятся планетными системами, и лишь единичные планеты, отмеченные особой милостью, смешивают реактивы в пробирках природы, запуская химическую реакцию. Она длится какую-то эпоху-другую, пока окончательно не рассеется породившее ее тепло. Таков он – сон о жизни.