Когда они ушли
Шрифт:
На мгновение дрогнули искрящиеся острия мечей. Но застыли вновь.
— Как же тебе заморочили голову, — так горько сказал Старший, что Волку опять захотелось заскулить. И после недолгой паузы добавил. — Дитя.
И клинки рухнули.
Волк был хорошим учеником Седых Наставников и помнил эту странную сказку Народа. Старую-старую сказку.
Давно, когда Тот Кто Создал сотворил Мир, он сразу создал и его Народ и другие Народы. И приходил к ним и бродил с ними по лесам. По горам и долинам, наслаждаясь красотой своего творенья. И не грустил и не удивлялся тому, как Народы добывают себе пропитание. Напротив, сам создавший учил Народы и новым охотничьим
И ходил Тот Кто Создал невозбранно. Ел то же, что и Народы. То с добычей ходил, то с добытчиками. И узнали Народы, что там где поспит Тот Кто создал, Искры дыхания его остаются. И если тот, в ком силы много, Искру ту в себя примет, сильнее и мудрее становится. Вождем в Народе своем. Но горе, если слабому та Искра достанется. Мудрее они становились, — но сильнее — никогда. И гибли. Хоть и добычей были, хоть и добытчиком.
Стали у таких вождей детеныши странные рождаться. Бывало, что на Народ был похож тот детеныш, бывало, что нет. Те, кто истинное обличье Того Кто Создал знали, говорили, ему подобны те детеныши. Только слабы они были, и много сил понадобилось вождям, чтобы вырастить их. Но когда те в силу вошли, не стало у Народов равных им по мощи и мудрости. И заслуженно Старшими их звать стали, ибо долго жили они и самые старые из Народа всегда помнили их зрелыми и могучими. Да только ведь детеныши их уродились разные. Одни на народ похожие, другие на отцов и матерей своих. И не удивляло это никого, ибо легко было Старшему перетечь в облик Народа своего. А вот братья и сестры их облик Народа своего сменить были не в силах. И детеныши тех Старших, что по подобию их рождались, так и оставались в подобии том. И через много времени так много стало их, что Народу этому имя дали — Люди. Те же, что на Народ свой похожие народились, легко свой облик меняли.
И больше становилось тех Людей и больше, ибо не давали Старшие их добычей назвать. Потом разрешили, только поздно. Забыв родство, на все Народы те Люди ополчились. Теперь говорят, что Тот Кто Создал их сотворил и сотворил лучшими. Только вот в облике каждого из Людей черты Народа его остались.
А те другие… Не было в них мудрости Старших. И вообще в них мудрости не было. Силой и Народы свои они превосходили, а жестокостью — Людей. Потому что лишь Люди для развлечения охотятся. И стали они изгоями для Народов и оборотнями для Людей. И завещали своим потомкам лишь ненависть. К Народам — потому что чужды они им. К Людям — потому что чужды они им. А сильнее всего к Старшим. Ибо создали они их. Подарив лишь силу, не наделив мудростью.
И Народы и Люди дарили их взаимности. Лишь Старшие — любовью, ибо не могли возненавидеть потомство свое. Детей своих.
— Дитя, — прозвучало под кронами древесных великанов, и клинки упали, утянув за собой перевитые жилами руки.
Эль Гато качнулся было вперед.
Жесткое лицо его стало вдруг детским, обиженным. Казалось, что он сейчас прильнет к широкой груди Старшего.
— Не дай ввести себя во искушение, сын мой, — хлестнуло из-за деревьев.
Мгновение на лице Эль Гато была видна борьба чувств, но вот оно закаменело в привычной жесткой
Из-за деревьев неторопливо вышел седовласый мужчина в коричневой рясе с большим серебряным кольцом на широкой груди. Высокий лоб мыслителя несколько не вязался с тугими скулами и крепким подбородком. Но жесткие губы, тяжелый взгляд больших голубых, как небо, глаз указывали на то, что человек этот привык повелевать. Вместо вервия ряса была подпоясана широким ремнем, который слегка перетягивал тяжелый меч. Руки привычно спрятаны в рукавах сутаны.
Подошел, остановился рядом с Эль Гато. Окинул тяжелым взглядом Гравольфа. Тот с улыбкой принял тяжесть взора.
— Мир тебе, Гравольф, — пророкотал неожиданно тяжелый бас.
— Не думал тебя здесь встретить, Доминик. Но не жди, что пожелаю тебе здравствия или дня доброго. Не знаю, как все повернется, но боюсь не долго тебе наслаждаться жизнью.
— Не смей угрожать мне, — рокотнуло в ответ, — нечисть.
— Оставь, — поморщился Старший. — Ведь здесь все свои.
— Да как ты смеешь?!
— Смею. Ибо жизнью ты мне обязан. А эти двое — потомки мои. О чем тебе, кстати, известно.
— Прекрати! Воины сии — Дети Единой Матери Нашей — Пресвятой Церкви. И ты не волен над ними.
— Послушай, почему ты все время кричишь? Или ты не уверен в себе? Как я понял, это твое приглашение мне пытался передать Котенок.
— Забудь мерзкое имя это! После святого обряда имя ему — Филипп.
— Как же, как же, — примирительно вскинул руку Старший. — Так твое?
И Доминик вдруг потупил яростный взор.
— Мое.
— Но что случилось, Доминик?
— Отец Доминик, — вновь рокотнуло.
— Да какой ты отец, — вдруг рокотнуло хрипло в горле Гравольфа. — Если спокойно говорить не можешь. А ведь раньше говорили мы много. Ты не знал, Котенок? Большими друзьями ведь были.
— Да, были. Но не поддался я речам бесовским, — гордо вскинул голову монах.
— Каким речам?
— Бесовским.
На лице Старшего явственно отразилась досада.
— Это когда я тебя из рук весельчаков барона Субботы выдернул, когда ты им Слово свое нести собирался? Когда они спорили до какого из древьев твои кишки достанут? Когда месяц тебя выхаживал? Когда историю твоего Мира тебе рассказывал? Когда с ложки тебя кормил?
Старший, похоже, рассердился не на шутку. Волк невольно подобрался.
— Я помню добро твое. И потому пришел с добром.
— С добром, — весело оскалился Гравольф, стрельнув взглядом на тела поверженных.
— С добром, — твердо повторил Доминик. — Все сказанное тобой донесено было до Отцов — иерархов Единой Матери Нашей Пресвятой Церкви. И твои слова, и слова отшельника того, что заблудших детей, оборотнями именуемыми, учит. И просьба твоя о встрече обсказана. И решено было на Верховном Совете том вот что. Не нужна Единой Матери Нашей Пресвятой Церкви нечеловеческая мудрость. Лишь тот, кто Обряд Святой пройдет, вправе знаниями своими делиться. Ибо все, что не от Отца Нашего Небесного, от подлого Антипода его исходит. Согласись же принять Обряд Святой и приди к нам. Как брат.
Гравольф исподлобья смотрел на Доминика. волк бы сказал — прицеливаясь.
— А если нет?
— А буде откажется кто, да падет он жертвой гордыни своей.
— Но почему, Доминик?
— Нет места ни вам, ни знаниям вашим среди людей. Уходите от нас. Либо — умрите.
— А как же они? — указал Старший глазами на волка.
— Они твари есть лесные, неразумные и бездушные. Незачем им свет знаний.
— Жесток ты.
— Жесток, но справедлив. Нет твари под небом сиим человеку равной. Так есть и так будет.