Когда гремели пушки
Шрифт:
— По случаю переименования подушки, — сказал я, — старшина должен ей выдать новую наволочку.
Старшина кхекнул и пошел за наволочкой.
Шоферы — интересный народ. Шутить могут, но и горевать — тоже. Под Ереваном было у нас свое шоферское кладбище, где вместо деревянных и железных обелисков со звездочкой кто-то придумал (а потом так и утвердилось) ставить на могилу погибшего шофера руль-баранку. Баранка надевалась на железный штырь или лом. Штырь вкапывался в землю, а вернее, заваливался камнями, так как земля в Армении под Ереваном каменистая. Лица шоферов
Нашей автобригаде нужно было выполнять план по доставке импортных автомашин фронту. Иногда приходилось работать, как говорят, и за себя и за товарища. В ту пору очень многие водители болели малярией. Да и ездить приходилось через перевал и быстро. Вместо положенных двадцати километров в час ездили куда быстрее. А спали перед рейсом совсем мало. Иной раз думалось: «И как это я мост проскочил благополучно? Ведь спал на нем!» Видно, руки были натренированы так, что свои «глаза» имели.
Но не всегда!..
Пришлось ставить баранку над булыжным холмиком и Сашке Иванову — уснул «на быстрой езде».
Но врагом номер один был для нас Крестовый перевал — главный хребет Кавказских гор.
Лишь наступала весна и лавины снега сползали с гранитных поднебесных вершин, и этот ледово-снежный «шлагбаум» надолго перегораживал нашу дорогу, начиналась борьба со стихией: спрессованный столетиями снег приходилось рубить, пилить и взрывать. В результате получались снежные коридоры, их стены высились порой до пятнадцати — двадцати метров — с четырехэтажный дом! Эти коридоры назывались «Пронеси и вынеси…» Там, на краю стены «коридора», на фоне неба стояли солдаты, которые, если начинался очередной горный обвал, выстрелом подавали «сигнал бедствия».
Но идущим друг за другом машинам прятаться было некуда. Иногда стены «коридора» смыкались, как гигантские клещи, и машины раздавливались, как орешки, — и все летело в Дарьяльскую пропасть.
Помню, как однажды после нечеловеческого труда солдатам удалось откопать четырнадцать автомашин нашего батальона. В раскопках участвовали и девушки-саперы. (Они всегда были на перевале, борясь с заносами и обвалами.) Эти четырнадцать автомашин «студебеккеров» не смыло обвалом в Терек только благодаря тому, что под ними нависла скала — гранитный козырек. Их только засыпало. В моей кабине сразу наступила ночь, придавленные дверцы жалобно пискнули, их ручки не шевелились. Все стало мертвым. Наступила гробовая тишина, и лишь изредка потрескивали в тисках обвала железные кости машины. Страх сдавил горло. Часто и гулко застучало сердце, собственный крик о помощи летел обратно в грудь. Одна за другой сменялись яркие обрывочные картины детства…
Вот над самым ручьем разбрасываются и опять копнятся ветром зеленые ветки березы!.. Вот бегут чередой высокие белогривые волны по осыпанной солнцем реке. Это ветер их гонит, ветер…
А вот уже седая пурга Ладоги рвется в кабинные стекла. Душно. Полетел густой красный снег… «Почему я не подушка, не машина, не гаечный ключ? — мелькнула мысль. — Им не нужен воздух!»
— Будет воздух, — шепчет комбат и, прижав к моему сердцу насос, усиленно, будто в спущенное
И сердце раздалось.
— Лопнет! — кричу я. — Хватит качать!
— А мы его завулканизируем, — еще тише шепчет комбат, а сам все качает и качает…
Но вот Сашка Иванов (которого недавно похоронили) смеется и накидывает мне на шею буксирный трос. «Тебе, — говорит, — в гору не подняться. Я помогу!..» И я бегу за его машиной на буксире. Гора и правда крутая, я встаю и падаю вновь. «Сашка, остановись!» — крикнуть хочу ему, но горло сдавило тросом, а во рту почему-то оказался чеснок. Хочу его проглотить — не получается: застрял в горле. Невыносимо тяжело! А тут еще у меня на груди пляшет гора Казбек, пляшет и разваливается, и все камни летят ко мне в рот. «У него снежный обвал в горле, — кричит врач, — бегите от него… взорвется!»
Спал я, говорят, на своей «солдатской» подушке, закусив ее угол. Кто-то тыкал мне в нос длинные иголки. «Да это нашатырь, а не иголки, — вдруг сказала, склонившись надо мною, мать. — Я теперь у вас в полку помпотехом работаю! Ну, просыпайся, а то ужин остынет…»
И я проснулся. Вернее, очнулся — бред кончился.
В госпитале у всех было по одной подушке, а у меня — две. Одна из них — моя, «солдатская».
Старшая сестра сказала:
— Друзья упросили взять эту подушку: скорее, говорят, больной поправится. Она, значит, ваша сослуживица?! — И, улыбнувшись, сообщила: — Мы ей наволочку сменили: старая-то слишком чумазая была!..
Победа захватила нас в Беслане, на Кавказе. Утром кто-то выдернул у меня подушку и подбросил ее вверх.
— П о б е д а!!!
Я сперва ничего не понял, а потом не поверил: быть может, это сон приснился на «солдатской». «Она же не любит войну», — говорил Сашка. Но моя подушка взлетела вместе с пилотками высоко-высоко в воздух.
— П о б е д а!!!
Наконец я поверил, и голова от этого долгожданного сообщения закружилась как от хмельного.
Победа!.. Одно это слово вмещает в себя понятие многих слов.
Победа — это мир, дом, радость и счастье!!!
А есть ли что дороже мира? Оценить его в полной мере могут, только люди, познавшие войну.
Командир полка, Илья Васильевич Троицкий, велел привезти бочки вина, отсчитав для этого собственных три тысячи рублей. На моей машине соорудили трибуну, на которую под конец торжественного митинга взошел и я.
Но для выражения радости слов не находилось. Я потоптался в кузове «студебеккера», соскочил на землю, выхватил из кабины свою «солдатскую» и влез на трибуну снова.
— Ребята, товарищи командиры, — крикнул я, — желаю вам скорейшего возвращения к матерям, невестам и женам! Вы заслужили и нежность, и ласку. А кто не женат, пусть женится. Невест хватит! Салют! — И, зубами разорвав угол наволочки солдатской подушки, я захватил горсть пуха и подбросил его над головами воинов. — Ура!
— Урр-ра!!! — раскатилось над площадью луга, который был уже зеленее фуражек пограничников. — Урр-ра!!