Когда боги спали
Шрифт:
Когда глаза привыкли, Сафар увидел, что его ведут на торопливо возведенный эшафот в центре арены. Эшафот возвышался до уровня сановного помоста, где среди подушек в тени шатра отдыхали король Дидима, Умурхан и Калазарис.
Когда Калазарис сообщил о результатах облавы, король Дидима решил, что массовая экзекуция станет составной частью церемонии празднования Дня Основания. Король даже гордился скорым и решительным приказом, пусть и сочтут его дерзким и ломающим традиции. Он полагал, что казнь лишь раздразнит аппетит граждан перед предстоящими празднествами.
— Такое событие соберет нас всех вместе в особенное
Умурхан, как правило, человек подозрительный, согласился без споров. Хоть он и не сказал ничего, но в душе переживал, что его ежегодное представление магии будет воспринято толпой без обычного энтузиазма и благоговения. Пятьдесят отрубленных голов уж слишком разогреют кровь толпы.
Калазарис счел предложение короля блестящей идеей, хотя тоже не стал объяснять почему. Для его целей лучше всего было побыстрее покончить с политическими казнями, пока семьи казненных, друзья и возлюбленные не успеют переварить скорбь. Быстрая казнь насылает страх перед богами, подавляя мысли о мести.
В истории Валарии на это событие впервые собралась такая большая толпа. Она просочилась с трибун на саму арену. Уже сотни людей плотно спрессовались в двадцати футах от эшафота, и каждую минуту протискивались вперед другие, радуясь удаче и размахивая билетами, которыми за баснословные цены торговали солдаты Дидима.
Охранникам Сафара приходилось отталкивать людей с дороги, так что он и его товарищи по несчастью едва продвигались к эшафоту. Люди вокруг что-то вопили, протягивали руки поверх плеч охраны, лишь бы дотронуться до осужденных. Считалось, что прикосновение сулит удачу. Другие бранились. Кто-то подбадривал его. Кто-то кричал: «Мужайся, парень!»
В толпе протискивались уличные торговцы, продавая еду и сувениры. Один предприимчивый молодой человек размахивал пучком засахаренных фиг на палочке. Фиги были раскрашены краской так, что походили на человеческие головы. Красная краска окрашивала палочки, изображая ту кровь, которую предстояло вскоре пролить Сафару и его товарищам.
Сафар оцепенел, не испытывая страха. Все его мысли сосредоточились на том, чтобы переставлять одну ногу за другой. Если бы у него сохранялись еще какие-то ощущения, он испытал бы желание, чтобы все поскорее закончилось.
Всю восьмерку возвели на эшафот, на скользкие от крови доски. Люди с ведрами и щетками стирали пятна от предыдущих казней. Другие посыпали песком вокруг плахи, чтобы Тулазу было не скользко стоять. Осужденных выстроили в шеренгу на краю эшафота, где охранники облили их холодной водой и дали пососать пропитанные вином губки, дабы молодые люди не потеряли сознания и тем самым не испортили зрелище.
Затем на эшафот поднялся сам Тулаз, и толпа взорвалась одобрительными криками. Главный палач привлекал всеобщее внимание, и родители поднимали детей повыше, дабы они стали свидетелями свершающейся на их глазах истории. Тулаз надел тончайшие белые шелковые рейтузы. Огромный торс блестел от дорогого масла, в лучах солнца переливались могучие мышцы. Белый шелковый капюшон ни пятнышком, ни складкой не разрушал конической симметрии.
Золотые браслеты окольцовывали его запястья и бицепсы.
Тулаз, не обращая внимания на толпу, сразу же приступил к работе. Для начала он осмотрел приступки,
Тулаз опустил лезвие, погладил его и прошептал что-то ласковое, словно собственному ребенку. Затем достал любимый оселок из-за пояса и принялся доводить острие. Каждое из этих неторопливых выверенных движений вызывало крики восхищения у толпы, но Тулаз, увлеченный лишь саблей, и глазом не моргнул.
Спустя несколько минут Тулаз, продолжая поглаживать лезвие, подошел к осужденным. Он остановился перед Сафаром, который, подняв голову, увидел перед собой самые унылые и печальные глаза в мире.
— Скоро все закончится, парень, — удивительно успокаивающим голосом произнес Тулаз. — Ты же понимаешь, что лично я против тебя ничего не имею. Закон есть закон, и это просто моя работа. Так что не противься, сынок. Не дергайся. Я твой друг. Последний твой друг. И я обещаю тебе все сделать хорошо и чисто, и вскоре ты отправишься на отдых.
Сафар не отвечал. Да и что тут скажешь? Тем не менее Тулаз, казалось удовлетворившись, отошел прочь, продолжая — вжик-вжик — оттачивать лезвие.
Палач поднимался на эшафот с прежним чувством какого-то беспокойства. Но теперь, поговорив с Сафаром, он совладал с собой. «Вот и хорошо, — подумал он. — С первой головой всегда неплохо потолковать. Пусть видят боги, что к работе я отношусь серьезно».
Он повернулся к солдатам, охраняющим заключенных.
— Избавьте их от цепей, — сказал он. — И хорошенько разотрите, чтобы тела не застыли.
Сафар внезапно почувствовал, как с него сняли цепи. Сильные руки помассировали его, вернув жизнь затекшим членам. Затем его повели вперед, он услыхал, как окликнул его Олари, но слова затерялись в шуме толпы.
— Спокойно, парень, — услыхал он голос Тулаза и тут же оказался на коленях перед плахой.
Сафар поднял голову бросить прощальный взгляд на мир. Он увидел море лиц с разинутыми ртами, вопящими о его смерти. Увиденное замечательно ясно предстало перед глазами. Вот старик, кричащий беззубым ртом. Вот матрона, прижимая к груди ребенка, вглядывается в происходящее удивительно серьезно. А вот ближе — юное лицо, девичье.
Это же Нериса!
Она выбралась из толпы и бросилась к эшафоту. Солдаты пытались схватить ее, но она ловко подныривала под вытянутыми руками. Ногти этих рук оставляли кровавые царапины на ее коже. Пальцы вцеплялись в ее тунику, но Нериса рвалась вперед с такой силой, что в пальцах оставались лишь вырванные клочки материи.
— Держи, Сафар! — закричала она. — Держи!
Она что-то бросила на эшафот. Предмет пролетел по воздуху и упал рядом с плахой с глухим стуком. Сафар даже не посмотрел в ту сторону. Он лишь с ужасом наблюдал, как солдаты хватают Нерису.