Книги Бахмана
Шрифт:
Насколько было известно и его родителям, и самому Тэду, небольшая доброкачественная опухоль была удалена из передней доли его мозга осенью того года, когда ему исполнилось одиннадцать. И когда он вспоминал об этом (а делал он это с годами все реже и реже), то думал лишь о том, как немыслимо ему повезло, что он остался жив.
Очень многим пациентам, перенесшим в те примитивные годы мозговые операции, выжить не удалось.
ЧАСТЬ 1
ДУРАКОВ УЧАТ
Своими
— Держи ему голову, Джек, — сказал он человеку, стоящему за Хальстедом, — и, пожалуйста, держи крепче.
Хальстед понял, что собирается делать Машина, и когда Джек Рэнджли сжал ему голову огромными ладонями, стал дико кричать. Его вопли разнеслись по безлюдному складу, и громадное пустое пространство послужило естественным усилителем. Крики Хальстеда были похожи на упражнения оперного певца, разогревающегося перед вечерним выступлением.
— Я вернулся, — сказал Машина. Хальстед крепко зажмурил глаза, но это ничего ему не дало. Маленькое стальное жало легко прошло сквозь левое веко и со слабым хлопком проткнуло под ним глазное яблоко. Из-под века потекла клейкая, студенистая жидкость.
— Я вернулся с того света, а ты, кажется, совсем не рад меня видеть, неблагодарный ты сукин сын. Джордж Старк «Скачка в Вавилон».
I. Что люди скажут?
1
Двадцать третий, майский, выпуск журнала «Пипл» был вполне обычным. Обложка была украшена отдавшей концы знаменитостью этой недели — рок-звездой, который был арестован за хранение кокаина и прочих сопутствующих наркотиков и повесился в тюремной камере. На внутренней стороне шла обычная сборная солянка: девять нераскрытых убийств на сексуальной почве в восточной части Небраски; гуру — проповедник здоровой пищи, проколовшийся на детском порно; домашняя хозяйка из Мерилэнда, вырастившая плод, похожий на лик Иисуса Христа — разумеется, если смотреть на него, прищурив глаза и в темной комнате; веселая парализованная девчушка, тренирующаяся для участия в нью-йоркском велосипедном марафоне; развод в Голливуде; свадьба в нью-йоркском высшем свете; борец, оправившийся после сердечного приступа; комик, барахтающийся в водолазном костюме.
Была там также заметка об антрепренере из Юты, который занимался сбытом новейшей куклы под названием «Ваша мамаша!», похожей, судя по рекламе, на «всеми любимую (?) тещу». В нее был встроен динамик, который выдавал разговорные фразы вроде: «У меня в доме обед никогда не был остывшим, дорогая» или «Твой брат никогда не ведет себя так, словно от меня пахнет псиной, когда я приезжаю погостить к нему на пару недель». Но самый смак был в том, что вместо дерганья за веревочку на спине, чтобы заставить «Вашу мамашу» говорить, вы должны были пнуть поганую тварь как можно сильнее. «Ваша мамаша» обладает мягкими прокладками, гарантирована от повреждений, а также никоим образом не причинит вреда вашим стенам и мебели, — заявлял с гордостью ее изобретатель мистер Гаспар Уилмот (ранее обвиняемый, как сообщалось походя, в неуплате подоходного
И на тридцать третьей странице этого замечательного и содержательного номера самого замечательного и содержательного американского журнала помещался раздел с типичным для «Пипла» подзаголовком: «Точно, остро, просто». Он назывался «БИО».
— «Пипл», — сказал Тэд Бюмонт своей жене Лиз, сидя с ней бок о бок за кухонным столом и читая статью по второму разу, — любит приступать сразу к делу. Если не желаешь «БИО», открой «Попавшие в беду» и читай о девчонках, которых разрезали на куски и засолили прямо в самом сердце Небраски.
— Это вовсе не смешно, когда начинаешь думать об этом всерьез, — сказала Лиз Бюмонт, но испортила впечатление от сказанного, прыснув в кулак.
— Не хи-хи, а действительно так, — сказал Тэд и снова стал просматривать статью, рассеянно потирая маленький белый шрам высоко на лбу.
Как и обычно, «БИО» был единственным разделом в журнале, где словам досталось больше места, чем фотографиям.
— Ты жалеешь, что сделал это? — спросила Лиз. Ухо у нее было навострено на близняшек, но пока они вели себя чудесно — спали мирно, как ягнята.
— Прежде всего, — сказал Тэд, — я этого не делал. Это сделали мы. Один за двоих, двое — за одного, ты что, забыла? — Он постучал пальцами по снимку, напечатанному на второй странице статьи, на котором жена протягивала ему вазочку с шоколадными пирожными, а он сидел за своей машинкой с заправленным в нее листом бумаги. Разобрать, что напечатано на листке, не удавалось, если там вообще что-нибудь было. Возможно, это и к лучшему, поскольку ничего, кроме абракадабры, там быть не могло. Писать — всегда было для него тяжелой работой, и уж никак не тем, чем он мог бы заниматься на людях… Особенно если кто-то из присутствующих оказался фотографом от журнала «Пипл». Джорджу это давалось гораздо легче, а вот Тэду Бюмонту — чертовски тяжело. Лиз и близко не подходила к нему, когда он пытался — и иногда довольно успешно — творить. Она не приносила ему даже телеграмм, а не то что шоколадных пирожных.
— Да, но…
— Во-вторых…
Он снова взглянул на снимок, где Лиз протягивала ему пирожные, а он, подняв голову, смотрел на нее. Они оба усмехались. На лицах людей, хотя и приятных, но все же в весьма аккуратных дозах, отмеряющих даже столь обычные и простые действия, как улыбки, эти усмешки выглядели довольно странно. Он вспомнил то время, когда работал проводником в Аппалачах — в Мэне, Нью-Гемпшире и Вермонте. В те мрачные дни у него завелся ручной енот по имени Джон Уэсли Хардинг. Не то чтобы он сам пытался приручить Джона — тот привязался к нему по собственному желанию. Тэд любил принять рюмку-другую в холодный вечер; старина Джон тоже всегда был не прочь, и когда енот получал больше, чем одну порцию из бутылки, на мордочке у него появлялась такая усмешка.
— Что во-вторых?
Во-вторых, довольно забавно, когда кандидат на премию «Нэйшнал бук» и его жена ухмыляются друг другу, как пара поддатых енотов, — подумал он и уже не сумел дальше сдерживать рвущийся наружу хохот.
— Тэд! Ты разбудишь близняшек!
Он попытался, правда не очень успешно, сдержать приступ смеха.
— Во-вторых, мы выглядим, как пара идиотов, но мне на это наплевать, — сказал он, крепко сжал ее в-объятиях и поцеловал в шею возле ключицы.
В комнате рядом расплакался сначала Уильям, а потом и Уэнди.