Книги Бахмана
Шрифт:
Осторожно ступая и выкинув из головы все мысли, он поднялся в спальню.
– Оливия? – шепотом позвал он. Чинно и торжественно, словно в старом фильме с участием Рудольфа Валентино. – Вы не спите?
– Нет, – ответила она. В ее голосе не было и тени сонливости. – Чертовы часы не давали мне спать. Тикали прямо над ухом. Я их отключила.
– Ну и правильно, – сказал он. А что он еще мог сказать? – Мне приснился страшный сон.
Зашуршали откидываемые простыни.
– Залезайте. Прижмитесь ко мне.
– Но…
– Может, хватит болтать, а?
Он послушно улегся рядом. Девушка
* * *
Утром температура понизилась до десяти градусов. Оливия спросила, получает ли он газеты.
– Когда-то получал, – ответил он. – Кенни Апслингер разносил их по домам. Его семья перебралась в Айову.
Она покачала головой:
– Ну надо же – в Айову. – И включила радио. Передавали прогноз погоды. День ожидался ясный и холодный.
– Яичницу будете?
– Да. Из двух яиц, если можно.
– Можно. Послушайте, я хочу извиниться за вчерашнее поведение…
– Не стоит. Я, между прочим, кончила. Со мной это крайне редко случается. Мне понравилось.
Его невольно охватила мимолетная гордость; возможно, Оливия того и добивалась. Он поджарил яичницу. Из четырех яиц – по два на каждого. Приготовил тосты и кофе. Она выпила три чашки с сахаром и сливками.
– Ну так что же вы собираетесь делать? – спросила она, когда они оба покончили с кофе.
– Отвезти вас на автостраду, – тут же ответил он.
Она досадливо отмахнулась:
– Я не об этом. Как вы дальше жить собираетесь?
Он ухмыльнулся:
– Как-то это у вас серьезно прозвучало.
– Это для вас серьезно, – промолвила она.
– Я еще это не обдумывал, – сказал он. – Видите ли, раньше… – он подчеркнул слово раньше, – прежде чем заварилась вся эта каша, я чувствовал себя как приговоренный к смертной казни. Ничто больше не казалось реальным. Словно я жил в каком-то бесконечном кристальном сне. Но вот этой ночью… Словом, то, что случилось, было абсолютно реальным и осязаемым.
– Я очень рада, – сказала Оливия. При этом она и выглядела обрадованной. – Но что вы дальше делать будете?
– Честное слово, не знаю.
– Как все это грустно, – вздохнула она.
– Честно? – спросил он.
* * *
Они снова сидели в машине, направляясь по шоссе номер 7 к Лэнди. На городской окраине были сплошные пробки. Люди спешили на службу. На месте продолжения автострады работа уже кипела вовсю. Дорожные рабочие в желтых защитных шлемах и зеленых резиновых сапогах трудились не переставая, выдыхая облачка пара на морозном воздухе. Один из могучих оранжевых грузовиков разогревался; его мотор пыхтел и фыркал, а иногда покашливал, как миномет, пока наконец не огласил воздух мерным ревом.
– С нашей верхотуры они кажутся детьми, которые копошатся в песочнице, – заметила Оливия.
За городом поток автомобилей стал реже. Деньги – двести долларов – Оливия все-таки взяла; без смущения или неохоты, но и без особого желания. Она осторожно подпорола подкладку куртки, засунула
– И куда же вы так стремитесь? – спросил он.
– Что? – встрепенулась она, словно выходя из собственных мыслей.
Он улыбнулся:
– Почему именно вы? Почему Лас-Вегас? Вы живете на грани допустимого, как и я. Расскажите о себе хоть немного.
Она пожала плечами:
– Пожалуйста. Мне, правда, рассказывать особенно нечего. Я училась в колледже Нью-Хэмпширского университета, в Дареме. Это под Портсмутом. Год всего проучилась. Жила на одну стипуху. Правда, парень у меня был. С наркотой вот только мы с ним переборщили.
– Вы имеете в виду героин?
Она звонко расхохоталась.
– О нет! Я даже не знаю, употреблял ли героин хоть кто-нибудь из наших знакомых. Нет, мы по-простому ширяли. Галлюциногены главным образом. ЛСД. Мескалин. И прочую «дурь». За последние три месяца я раз шестнадцать «улетала». А то и восемнадцать.
– На что это похоже? – спросил он.
– Что вы имеете в виду? – недоуменно переспросила она.
– Именно то, что я сказал. На что это похоже – «улетать»? Или ширяться, если я правильно выражаюсь.
– Никаких особых последствий я у себя не заметила. И никаких таких страхов тоже не испытывала. Правда, один раз мне вдруг пригрезилось, что у меня лейкоз. Вот это было жутковато. Хотя в основном мерещилась всякая ерундистика. Бога я никогда не видела. И ни разу не испытывала желания покончить с собой. Или убить кого-нибудь.
Чуть подумав, она продолжила:
– Все в свое время хоть недолго, но сидели на химии. Нормальные ребята – Арт Линклеттер, например, – считают, что химия смертоносна. А вот придурки уверяют, что химия перед тобой все двери открывает. Можно даже внутри себя пещеру раскопать и найти собственную душу, как сокровище из романа Райдера Хаггарда. Вы его читали?
– В детстве читал роман «Она». Это ведь он написал?
– Да. А вам никогда не казалось, что ваша душа подобна изумруду на лбу идола?
– Никогда об этом не задумывался.
– А вот мне так не кажется, – промолвила она. – Я расскажу вам о самых замечательных и самых страшных случаях из собственного опыта общения с наркотой. Самый кайф вышел однажды, когда я сидела дома и пялилась на обои. Они были испещрены крохотными круглыми точками, которые постепенно, прямо у меня на глазах, превратились в снежинки. Я сидела в гостиной и смотрела, как передо мной разыгрывается настоящая метель. И вдруг я заметила, как прямо из снега появляется маленькая девочка. На голове у нее был повязан платочек из какого-то грубого материала вроде джута, и она держала его вот так. – Оливия сжала кулачок под подбородком. – Я решила, что она идет домой, как вдруг – бах! – и передо мной открылась целая улица, заваленная снегом. Девочка перебралась через сугробы и вошла в ближайший дом. Это было просто потрясно. Сидеть дома и смотреть телевизор. Вернее – «обоевизор». Хотя Джефф называет это глюками.