Книга судьбы
Шрифт:
– Довольно об этом! Проходите в гостиную, мы принесем чай.
Кто сел на диван, кто на пол. Многие закурили. Хамид затеребил меня:
– Пепельницы! Неси сюда все наши пепельницы!
Я принесла из кухни пепельницы и раздала их курильщикам, потом вернулась в кухню и принялась разливать чай. Хамид вышел вслед за мной и спросил:
– Что за фокусы?
– Что? Ты о чем? – изумилась я.
– Что это за платье? Разоделась, как западная куколка. Иди, надень что-нибудь домашнее, рубашку и брюки или юбку. И умой лицо,
– Но у меня лицо чистое, без косметики. Всего лишь чуточка помады, и то совсем светлой.
– Не знаю, что ты с собой сделала, но устрой так, чтобы не выделяться.
– Может быть, сажей лицо намазать?
– Вперед! – рявкнул он.
Глаза налились слезами. Никогда не угадаешь, что ему хорошо, что плохо. Внезапно мне стало дурно, как будто сказалась усталость за всю эту напряженную неделю. Сразу же усилилась простуда, которую я подхватила несколько дней тому назад и не лечила, голова пошла кругом. Из гостиной донесся чей-то голос:
– А где же чай?
Я собралась с силами, разлила чай по чашкам, и Хамид вынес поднос в гостиную.
Я пошла в спальню, сняла платье, села на край кровати и так и сидела. Ни единой мысли в голове, просто очень грустно. Потом я надела длинную блузу в складку, которую обычно носила дома, схватила первую попавшуюся юбку Волосы я заколола большой булавкой и ватным шариком стерла с губ остатки помады. Труднее всего оказалось проглотить застрявший в горле комок. Я боялась поймать свое отражение в зеркале: как бы не разреветься. Попыталась отвлечься, напомнила себе, что не полила рис осветленным маслом.
Выйдя из спальни, я столкнулась с одной из девушек, которая в тот момент появилась в дверях гостиной. При виде меня она удивилась:
– О, перемена наряда!
Все вытянули шеи, разглядывая меня, а я залилась краской до ушей. Хамид выглянул из кухни и пояснил:
– Ей так удобнее.
Я так и осталась в кухне, и меня больше никто не трогал. К двум часам все было готово, и я расстелила в холле скатерть. Дверь в гостиную я прикрыла, чтобы мне не мешали накрывать обед, но громкие голоса были отчетливо слышны, хотя я не понимала добрую половину сказанного. Они как будто на иностранном языке говорили. Сперва обсуждали какую-то диалектику, повторяя все время слова “население” и “массы” – почему бы не сказать попросту “народ”, “люди”?
Наконец-то обед был готов. У меня разболелась спина, горло жгло огнем. Хамид проверил, как я подала, и позвал гостей на угощение. Все восхищались разнообразием блюд, их цветом и запахом, уговаривали друг друга попробовать еще это или вон то. Шахрзад сказала мне:
– Ты не надорвалась? Столько хлопот ради нас, а нам бы хватило и хлеба с сыром. Не надо было тебе так хлопотать.
– Молчи! – возразил кто-то из мужчин. – Хлеб с сыром мы едим каждый день, а раз попали в дом к буржуям, отведаем их еды.
Все засмеялись, но Хамиду это замечание не понравилось.
После
– Зачем ты столько наготовила?
– Что не так? Разве невкусно?
– Не в этом дело! Мне теперь до конца моих дней подначки выслушивать!
Хамид поил гостей чаем, а я убирала в холле, мыла посуду, прятала в холодильник остатки, мыла кухню. Вот уже и полпятого. Спина болит все сильнее, кажется, и температура поднялась. Никто про меня и не спросит. Все забыли о моем существовании. Я прекрасно понимала, что им я не подошла. Школьница на вечеринке для учителей – они-то образованные, взрослые. Я не умела говорить так, как они, не смела перебить их даже затем, чтобы спросить, чего бы им еще хотелось съесть или выпить.
Я снова налила чай, выложила на блюдо пирожные со взбитыми сливками и сама отнесла поднос в гостиную. Снова все поблагодарили, а Шахрзад сказала:
– Ты же устала. Прости, что никто из нас не помог тебе. Признаться, в таких делах мы неумехи.
– Не нужно помогать, это пустяки.
– Пустяки? Мы не умеем делать ничего из того, что ты сделала. Иди, сядь рядом со мной.
– Конечно, сейчас приду. Только помолюсь, пока не стемнело, и тогда можно будет сесть и отдохнуть.
Снова они все как-то странно поглядели на меня, и Хамид нахмурился, и снова я не поняла, что я сказала неправильно или невпопад. Акбар – тот самый, который прежде назвал Хамида буржуем, я чувствовала между ними какое-то напряжение, соперничество, – воскликнул:
– Потрясающе! Есть, оказывается, еще люди, которые читают молитвы. Я в восторге. Госпожа, раз уж вы сохранили верования своих предков, не соизволите ли объяснить мне, зачем вы молитесь?
Обиженная, возмущенная, я ответила:
– Зачем? Затем, что я мусульманка, а каждый мусульманин обязан молиться. Такова заповедь Аллаха.
– И в какой форме Аллах дал лично вам эту заповедь?
– Не лично мне, а всем. Он заповедал нам через пророка и через Коран, сошедший с небес.
– То есть кто-то там наверху сидел и записывал повеления Аллаха и сбрасывал их вниз, прямо в руки Пророку?
С каждым таким вопросом я все больше терялась и злилась. Я оглянулась на Хамида, надеясь на его помощь, но не увидела в его глазах доброты и сострадания, только яростный гнев.
Одна из девушек спросила:
– А что случится, если ты пропустишь молитву?
– Это будет грех.
– А что случится с тем, кто согрешит? Вот мы, например, не молимся, то есть, по-твоему, грешим. И что с нами за это будет?
Сжав зубы, я ответила:
– После смерти вы будете наказаны: вы попадете в ад.
– Ага! В ад! Расскажи-ка подробнее, что это за место?
Меня трясло. Эти люди издевались над моей верой.
– В аду неугасимое пламя, – пробормотала я.