Книга снов

Георге Нина

Помню отчаяние в его глазах.

Я чуть не сказала: «Останься!» и «Не важно все это, ты не обязан любить меня!».

Я думала именно так. Моя любовь была больше, чем желание быть любимой. Еще горше, чем отсутствие взаимности, оказалось то, что ему не нужна моя любовь.

Не имею ни малейшего понятия, нормально ли это.

Два года я тосковала по Генри каждый божий день, потом встретила Уайлдера Гласса, который меня обожает и хочет быть со мной. Я уже не та женщина, которая так сильно любила Генри М. Скиннера, что хотела прожить с ним эту жизнь

и все последующие. Нет. То старое «я» – всего-навсего сброшенная оболочка, при воспоминании о которой у меня от стыда бегут мурашки по коже.

И вот я здесь. Женщина, которую он не желал, но назначил своим опекуном.

Я нужна в «экстренных случаях». Для смерти. Не для жизни.

Что это значит?

Уайлдер не знает, что я уже две недели хожу в Веллингтонскую больницу. То я будто бы на чтениях или в литературных агентствах, то встречаюсь с подающими надежду авторами. Фантастами, утопистами – как у издателя, у меня много работы, Уайлдер ни о чем не спрашивает и никогда не ревнует. Уайлдер Дэвид Стивен Птоломей Гласс обладает безукоризненным стилем, прекрасным воспитанием, тонким умом и слишком завидной репутацией в литературных кругах, чтобы к кому-то ревновать.

Я ненавижу врать и все же вру на автомате, как будто даже и речи быть не может о том, чтобы рассказать правду.

И какую, собственно, правду?

Дело в достаточном количестве воображения.

Да и как объяснить спутнику жизни, почему это ты вдруг начинаешь заботиться о своем бывшем, о котором прежде никогда не упоминала?

Одно только это – прежде никогда не упоминала – вызвало бы подозрение у любого другого мужчины. У Уайлдера Гласса, возможно, и нет.

Не знаю, почему я здесь. Но и бросить все как есть не могу. Мне стоило бы гораздо больших усилий отказаться, поэтому я предпочитаю мучиться и делать то, что требуется.

Здесь повсюду таблички и предписания.

В комнате, где облачаются в халаты, висят дурацкие правила, без которых большинство посетителей, вероятно, с плачем и криками хлестали бы своих неподвижно лежащих родственников по щекам в попытке добиться ответной реакции.

1. В присутствии пациентов ведите себя спокойно, дружелюбно и почтительно.

2. Избегайте слишком резких движений, не топайте.

3. Мы не говорим о пациентах, мы говорим с ними.

4. Приближайтесь всегда медленно и так, чтобы пациент мог почувствовать ваше присутствие и не испугался, когда вы его коснетесь или заговорите с ним.

Так не общаются друг с другом даже супруги.

За две недели Генри ни разу не пошевелился. У него не дрогнуло веко, он не издал ни одного звука – не подал ни единого признака жизни. Застыл внутри невидимой ледяной глыбы из наркотических и болеутоляющих средств, холодный благодаря машинам, которые сбивают жар. Каждые восемь часов ему измеряют уровень глубины седации. Минус пять по шкале Ричмонда значит, что

до него не достучаться. При минус трех он карабкался бы в сторону пробуждения. При минус единице он вышел бы из комы. Я все представляю, как он бредет через черное ничто к минус одному.

– Готовы, миссис Томлин? – Голос Фосса тоже звучит тихо и почтительно. Вероятно, для него все люди – пациенты, которые так или иначе чем-то больны.

– Да, – отвечаю я.

На самом деле – нет. Мне страшно. Страх, словно разрастающаяся лиана, обвивает мое сердце, желудок, голову и хочет заставить меня сбежать на край света, спрятаться в темном уголке.

Доктор Фосс смотрит на меня глазами, полными понимания, он как огромный медведь Балу. А его босс, доктор Сол, – огромный засранец.

Он не слишком воодушевлен тем, что я буду присутствовать при попытке вывести Генри из комы.

– Вы боитесь, Томлин. – Доктор Сол называет меня Томлин, будто я новобранец, а он – инструктор по строевой подготовке. – Ваш страх мешает мне работать и передается мистеру Скиннеру.

Доктор Фосс молниеносно поясняет:

– Доктор Сол не это имеет в виду, миссис Томлин.

Доктор Сол резко обрывает его:

– Никогда больше не смейте утверждать, что я не имел в виду то, что сказал! Никогда. Это уязвляет мой ум, который я – в отличие от вас – не развращаю лестью. Страх родственников для каждого, кто тут находится, токсичен, это яд.

Тем не менее я присутствую. То ли новобранец, то ли источник страха.

Я глубоко дышу и пытаюсь каждый раз выдохнуть свой страх куда-нибудь подальше, за край света. Об этом способе мне рассказал один автор, роман которого я опубликовала. Речь шла о боевом искусстве, о вытеснении воспоминаний.

Выдохнуть прочь. Возможно, доктор Сол прав и моя паника – это яд. Возможно, и нет. Не хочу рисковать, поэтому перестаю бояться, гоню страх прочь, прочь, прочь.

– Вы действительно готовы, миссис Томлин? – спрашивает доктор Фосс.

Я киваю, и это снова ложь. Выдыхай, Эдди.

Вообще, я уже пятнадцать дней не могу понять, что тут делаю, просто прихожу, и все.

Мы идем мимо блоков А и В, мимо палат, в каждой палате – единственная кровать, в каждой кровати – еще одна судьба. Пошевелился палец, дрогнуло веко – борьба за собственную жизнь ведется безмолвно, глубоко под поверхностью.

Я где-то читала, что искусственная кома – это состояние, равноудаленное от жизни и смерти.

Неужели Генри уже думает на языке мертвых?

Отсек Генри – С7. Я обхожу кровать и беру его за руку.

Доктор Фосс поправляет галстук, затем аккуратно ослабляет у Генри охлаждающие манжеты.

– Мозгу не нравится так долго бездействовать. В этом он похож на машину. Та тоже не становится лучше от простоя. Машинам нужно, чтобы их использовали, тогда они исправно функционируют.

Доктор Сол возвышается у изголовья Генри, как раскидистое светлое дерево, держа в руках снимок головного мозга, он смотрит на врача-ординатора и раздраженно закатывает глаза от утомления.