Книга снов
Шрифт:
Когда у матери с ее мужем закончился половой акт, она пошла в комнату Малкольма, чтобы пожелать ему спокойной ночи, как делала каждый вечер. Не нашла его и постучала ко мне, отнесла спящего братишку в кровать и потом снова зашла ко мне.
– Сэм, я не подпишу тебе разрешение на неограниченное посещение. Я не хочу, чтобы ты постоянно ходил в больницу. Тебе нужно сосредоточиться на экзаменах, слышишь? Это сейчас самое важное. Если через две-три недели тебе захочется еще раз зайти к отцу, хорошо, мы обсудим это.
Мама платит без малого девятнадцать тысяч фунтов в год, чтобы я учился в Колет-Корт. Я виноват
– Твой отец никогда не беспокоился о тебе. Совершенно не обязательно и тебе сейчас беспокоиться о нем. Может, это звучит жестоко, Сэм, но я говорю так, чтобы защитить тебя, понимаешь? Иначе ты еще больше разочаруешься.
– Хорошо, – повторил я.
А что еще можно было ей ответить? Я наконец-то знал, где мой отец. На койке под номером С7. Знал, что он носит мой браслет. Она ошиблась в нем.
Или все же ошибался я?
Как бы там ни было, я знал, что непременно пойду к нему снова.
Чтобы сжать ему руку. И сжимать ее до тех пор, пока однажды он не пожмет мою в ответ.
Но я не рассказал маме о своих планах, в первый раз утаил от нее нечто действительно важное.
И не в последний.
На второй день Скотт притащил в школу целую пачку распечаток о травмах головного мозга.
– Почти все бредят, когда выходят из искусственной комы, – объяснил он мне во время большой перемены, которую мы проводили не в школьной столовой, а за актовым залом, на тщательно ухоженной площадке для хоккея на траве, принадлежавшей гимназии Святого Павла. Когда закончатся экзамены и мы будем в числе лучших, то тоже станем гимназистами-паулинерами. Все они делают хорошую карьеру, по крайней мере так утверждают их матери. И все парни уже с шестнадцати лет прекрасно знают, что они будут изучать и чем хотят заниматься до конца дней своих.
Нет на свете ничего, что в данный момент интересовало бы меня меньше этого.
– Бред – это полная жесть. Галлюцинации и кошмары, перестаешь понимать, кто ты такой, кто эти люди, которые тебя окружают. Твой отец вполне может принять тебя за орка. Или синни-идиота какого-то.
– Да лизни мне…
– Прямо здесь? Что о нас подумают, mon ami?
Я промолчал. Впервые меня не рассмешила шутка Скотта. Он внимательно посмотрел на меня поверх своих новых, похожих на прямоугольные стеклоблоки очков, которые он с недавних пор начал носить. Добровольно. Чтобы выглядеть как ботаник.
– Ты же знаешь, все это ради девчонок.
Которых в Колет-Корт нет.
– Когда снова пойдешь к нему, Сэм?
Я пожал плечами.
– Мама не хочет.
Скотт теребил три волосинки на подбородке, которые он тщетно пытался превратить в бороду.
– Она бесится оттого, что он тебе нравится, mon copain? [7] Ревность. Мой папаша тоже ревнует. Его бесит, что мама меня любит. Типичная проблема всех без исключения отцов при появлении первенца, – напыщенно произнес Скотт.
7
Мой приятель, дружище (фр.).
То,
– А где произошел несчастный случай, Валентинер?
– На Хаммерсмитском мосту, – ответил я, – вчера рано утром.
И когда мы вот так остановились, то мне, высокоодаренному идиоту, наконец кое-что стало ясно. Гениям всегда требуется чуть больше времени, чтобы осознать простые вещи, мы жалкие и абсолютно несовместимые с реальностью создания.
– Merde [8] , Валентинер. Это же в двух шагах отсюда. В двух, черт побери, шагах! Все это приключилось с твоим отцом, когда…
Скотт замолчал.
8
Черт! (фр.)
Да. И это значило…
Мой отец направлялся ко мне.
Он бы пришел.
Он бы пришел!
Счастье вспыхнуло внутри ослепительно ярко, но сияло лишь до тех пор, пока вина, словно гром среди ясного неба, не обрушилась на мою голову тяжелым камнем. И снова, и снова.
Не отправь я тот мейл, он никогда не оказался бы на мосту. Не попроси я его прийти, сейчас он не лежал бы в больнице, полумертвый. Если бы я…
– Валентинер, – обратился ко мне Скотт.
Я не смог ему ответить.
– Валентинер! Что бы ты там сейчас себе ни думал, сначала посмотри на это, а потом думай снова!
Скотт протянул мне свой смартфон. Он примерно в пятьдесят три раза дороже моего, и на нем проигрывался ролик с YouTube, снятый дрожащей рукой на мобильник, – Скотт только что просмотрел его. И не только он, а еще два с половиной миллиона человек. Назывался ролик «A Real Hero» – «Настоящий герой».
Мужчина плыл по Темзе. Снимавший приблизил картинку, и стало видно, как этот человек нырнул и спустя некоторое время появился на поверхности с каким-то мокрым свертком в руках. Только когда мужчина добрался до берега, стало ясно, что он вытащил девочку. Он донес ребенка до Хаммерсмитского моста. Камера дернулась, когда мужчина подошел ближе и сказал: «Вы только снимали или все-таки додумались позвать на помощь?»
Четырьмя секундами позже мужчину сбивает машина.
Ролик обрывается.
Тот мужчина – мой отец.
– Твой отец – крутой чувак, – сухо прокомментировал Скотт. – Тебе нужно сказать ему об этом как-нибудь.
Свет, счастье, которые так внезапно пронзили мое сердце, наполнив его теплотой и симпатией, померкли после слов Скотта.
Горячее желание рассказать вот этому живому отцу все, о чем я думал, рассказать ему о том, кто я, обернулось отчаянием, когда я подумал о неподвижно лежащем человеке, в которого он превратился. Неподвижном и отстраненном от этого мира.