Книга Предтеч
Шрифт:
Ну, это она могла бы и не спрашивать.
– Когда?
– Сейчас, медленно, чтобы утряслось и да не смущать бы добрых людей, дойдем до дороги к Старому Порту, а уже оттуда - быстро-быстро, к Логову Пауков. Не страшно, что большой конец выходит...
– Не страшно, потому что не знаю я тут почти ничего. Стыдно сказать, - я тут уже больше полугода, а почти что нигде до сих пор и не был... И город плохо знаю.
– Так бывает, если здешние уроженцы не вытаскивают к себе. Довольно некрасиво с их стороны: живет человек в лучшем месте Вселенной и толком его не видит.
Неторопливо, как и планировалось, они пошли по удивительно чистым дорожкам Каменного Парка, мимо молчаливых, неподвижных, несколько зловещих в своей первобытной грубости дольменов, которые, по сути, и составляли основу и душу парка. Потому что растительность здесь не то, чтобы совсем отсутствовала, а просто была она как-то подчеркнуто-скудной, на роли редких оттеняющих штрихов. И смысл здесь был вовсе иной, чем в знаменитом японском Саду Камней, насколько ему приходилось об этом слышать: не покой и гармония, а тревожащие душу, вздыбленные формы, восставшие кости Мира, голые скелеты отживших апокалиптических чудовищ. Было тут и сейчас практически безлюдно, и ему подумалось еще, что это тоже черта собственного
– Знаешь, что это?
Он слыхал какие-то упоминания о Глухой Башне, и смог сообразить сейчас, что это, по всей видимости, она, но и только, а потому предпочел просто пожать плечами.
– Это знак запрета, наложенного Фаромом с его другом Одетым В Серое, иначе известным, как Борода. Со времен Исхода и до сих пор сохранилось всего только две таких заповеди: Сокровище-Сокровенное, которое было запрещено трогать на протяжении десяти поколений, а потом - на усмотрение посвященных, да вот эта башня, и про нее не сказано о сроке...
– А посвященные-то кто?
– Всегда только два человека из всех живущих: Хранитель из колена Бороды, и предводительница Птиц Лебедь Черных Небес. Говорят правда, что оба заповедных сокровища теперь не так уж и важны, потому что после Вениаминова возвращения все блага их переоткрыты и многократно превзойдены, а запреты остались только чтимыми традициями.
Он усмехнулся, привычно приседая и протягивая руки к Башне, пальцы словно сами собой скрючились, а зрачки, медленно, страшно проплыв несколько раз по плавной дуге влево-вправо, начали закатываться. Раздался первый, неуверенный вибрирующий свист вроде бы как на пробу, а спутница его вдруг почувствовала подобие ожога, и сразу же - испуг, и желание как-то предотвратить предстоящее действо, чем бы оно ни было. Это было возможно, пока Безымянный не вошел в процесс на должную глубину, пока он не ВСПЫХНУЛ и не начал поддерживать сам себя чтобы завершиться только по достижении цели, и она схватила его за руку:
– Пойдем! Не нужно, - мало ли кто мог узнать о хоронящемся в башне, не ломая кладку? Это не делалось из почтения к предкам, чтобы не было вседозволенности, чтобы не нарушать по крайней мере без крайней необходимости, а Ушедшие всей своей жизнью доказали право оставлять заповеди.
– Да, лучше уж уйти: больно уж ты здесь торжественная и истовая, так молятся богу дети, - не потому что сознательно веруют, а потому что родители внушили. В таком тоне только эпосы писать!
– Лучше, - кивнула она, - ты со стороны себя не видел! То, что ты делаешь, если и не зло, то и не добро во всяком случае, - по крайней мере пока.
– Надо же... Ты с деканом моим, случайно, не сговорилась? Он тоже говорил, увидав мои дела, что я не лекарь пока, и даже человек непонятно какой: "Сейчас от тебя польза только как от инструмента: смотря какая рука возьмет. И чья."
– Если, не сговариваясь, сказали двое, значит что-то есть... Ты как относишься к пробежке?
– Совершенно спокойно. А к чему спешить?
– Пока до гнезда. Пока оттуда до моей страны. А нам надо к ночи поспеть, я чувствую.
И сразу же, повернувшись, бросилась бежать в зной самого длинного в году дня, а длинные, чуть волнистые волосы, прихваченные ниткой бус из черного камня, летели за ней вслед, как струится по ветру хвост дикого коня. Мгновение помешкав, он рванулся за ней, отыскивая ритм, подходящий для такой скорости хода. Уж что-что, а спортом он в Сулане занялся очень серьезно, а кое в чем, - так ему и вообще не было равных: для него не составляло ни малейшей проблемы, например, подняться по вертикальной кирпичной стене на двадцать метров. Он первенствовал бы, наверное, и в гимнастике, не будь в его движениях маловато эстетики, и это коррекции не поддавалось, потому что пластика и эстетика его движений была, пожалуй, принадлежностью другого мира и другой жизни. В разного рода видах единоборств сильной стороной его был очень высокий болевой порог и умение терпеть нестерпимое. Наконец, в ходе занятий выяснилось, что сухощавая легкость в сочетании со своеобразной выносливостью очень подходят для бега на длинные дистанции, а тот, кто тренировал его сказал непонятно: "Бегай. Тебе это поможет удержаться." Так что Надлежащий Ритм он отыскал быстро и теперь, длинноногий, легкий, как вздох, вихрем летел по сонному от жары, в сиесту впавшему городу, мимо тесных рядов плант-мастерских, по кромке площадей, залитых беспощадно-ярким, знойным светом. Мимо тихих ресторанчиков, неизменно отмеченных знаками Априорного Языка на вывесках, как правило - малоусловных и с Расширением. Мимо прячущихся за рядами высоких деревьев двухтрехэтажных домов горожан. Мимо низкой, разлапистой пирамиды с пятью черными, отверстыми, аки пасть Ада, входами в подземелье музея, принадлежащего Обществу "Лабиринт". Поперек кривых дорожек парков, через прихотливо-изогнутые ленты цветущих кустарников, окруженных густыми от зноя, застойными облаками запаха, - и поперек Города, прочь от моря, к горам, туда, где в скале, источенной пещерами и ходами, как кусок старого дерева - древоточцами, располагалось Логово Пауков. Последний отрезок пути к нему пролегал по резко спускающейся вниз, проложенной прямо через камень предгорья, недлинной улице Аллеи Изваяний. По обе стороны ее в два ряда стояли диковинные изваяния, то почти понятные и загадочно-красивые, то чудовищно-чуждые, расположенные по вовсе непонятным соображениям. У входа в Логово, как бы намеком на сокрытое, били фонтанчики чистейшей воды и скатывались в грубые каменные чаши, составлявшие со скалой одно целое и как будто даже не имевшие следов хоть малейшей обработки. Тут они остановились, выпили ледяной воды, омыли от пота и пыли разгоряченные лица и только после этого ступили под своды
– Тут Зал Наставлений, а потому задержимся.
Посередине, перекрещиваясь под прихотливыми углами, тянулись совершенно невидимые со стороны поляризованные лучи, и туманными изломанными радугами вспыхнуло под ними густое облако Эманации. Бросив единственный взгляд на образовавшиеся при этом световые знаки (как выяснилось потом - "адаптированного" типа), он замер и так, бездумно застыв, простоял какое-то, вовсе выпавшее из памяти время. Вряд ли оно было слишком длительным, потому что когда он, наконец, вышел на скошенную вершину скалы, под сверкающее небо, оказалось, что солнце почти не сдвинулось, зато тканый ореол вокруг тела неожиданно оказался странно-осмысленным, он обрел власть над силовыми линиями, вдоль которых текли невесомые, замкнутые струи Эманации, они выстроились в соответствии с законами его собственного тела и стали его естественным продолжением. Его спутница раньше вышла под открытое небо, и поэтому он успел увидеть, как лучи Сильвера, пробиваясь сквозь окружающее ее облако, дробятся неожиданно-зловещей радугой кровавых, алых, киноварных, мрачно-рыжих и пурпурных огней. Сердце взволнованно билось, паутина, подпитываемая тянущимися за ними струями Источника, все дальше распространялась в стороны, и по мере этого тело все больше теряло вес, переставало давить на вдруг ставшую зыбкой скалу, а стремление души в открытое перед ними небо становилось нестерпимым, одного только желания казалось достаточным чтобы взмыть в воздух. Естественно, как птица раскрывает крылья, они преобразовали каждый свою Паутину в подобие лежачего сплюснутого конуса, обращенного притупленным острием к цели и чуть вверх, и после этого показалось совершенно естественным - вслед за спутницей шагнуть в пропасть, но только подняться выше вместо падения, когда неизвестная сила широкой, мягкой пружиной сняла его с камня. Он лег, раскинув руки и, бесшумно набирая скорость, чуть покачиваясь понесся следом за провожатой. Кроме этого покачивания летуны в своей теплой невесомости не чувствовали ничего, и ветер не бил в лицо, словно воздух летел вместе с веществом Источника, но скорость стала весьма солидной, несущая их сила не медлила, леса, поля, сады и холмы внизу уплывали назад весьма даже заметно. Решив приблизиться, он догнал ее, и дальше они поплыли, слив свои облака воедино, а он вдруг с изумлением заметил, что губы его как будто сами собой шепчут заклинание, оставляя только намек на взвизгивание по окончаниям:
Так проплывает над прахом из праха взошедшая плоть
Сбросив оковы и тем уподобившись вечной душе
Равно не властны над ними ни время, ни тяжесть
В сотканной сфере лукавой Паучьей Работы.
Очевидно, - неощутимо они преодолели встречь Сильверу огромное расстояние, и на землю внизу начала наползать исполинская Тень, и даже здесь, на высоте свет исподволь приобрел лимонные оттенки здешнего заката. Слив воедино нити управления, теперь она вела их обоих, и поэтому подчиняясь именно ее воле Облака их несколько спустя стали расплываться, рыхлея, и снижаться, потому что приходил конец их далекому путешествию. Неведомая сила покидала их, бережно выплеснув напоследок на берег незнакомого ему одинокого озера в бескрайней чаще тростника. Тут, на глинистой проплешине остатки Паутины слезли с них, как перелинявшая шерсть, а когда они отошли подальше, неряшливые хлопья вдруг с глухим хлопком вспыхнули подобно взрыву и бесследно исчезли. Спутница его с наслаждением, как завзятый курильщик - первую после долгого воздержания затяжку, втянула в себя сыроватый, совершенно по-особому пахнущий воздух и на выдохе странно полупропела-полупрошептала:
– Стра-ана-а... Земля тростника и озер и проток лучшей в мире воды.
И, словно в подтверждение своих слов, она замедленно нагнулась, зачерпнула в ладони воды прямо у собственных ног, между тростников и отпила глоток. Воздух и в Сулане был чист, почти как разве что в земных горах, но все равно здесь - небо было чище, а может быть некая ворожба доселе хранила его от прямого взгляда в тысячи горящих глаз здешнего неба. Тут и сейчас - взглянул. И покачнулся, и почувствовал, что теряет сознание от одного только вида чудовищной чуждости звезд и созвездий на этом небе. Он и представить себе не мог, как глубоко впечатывается в душу вид родного неба, ведущего даже через незнаемые пути, на нем даже безмерно-далекий алмаз Веги показался бы в этот миг родным и близким. Из-за ближайшей гривки послышался голос хозяйки, показавшийся ему неожиданно-низким:
– Все-таки чутье меня не подвело: сегодня нас ждет особенная ночь, пропустить ее - было бы для меня большой потерей, почти бедой. Впрочем - время...
Он снова поднял голову и вдруг осознал то, что видел и прежде, но по странной внутренней слепоте не придавал значения: над землей и над озерами, приметно сгущаясь над склоненными метелками коленчатого тростника, висело слабое зеленоватое сияние, а когда девушка, нагнувшись, вдруг ударила ладонью по мелкой воде, взлетевшие капли вспыхнули вдруг призрачной, фосфорной зеленью. Постепенно зеленоватый световой туман усиливался, собираясь прожилками, расплывчатыми кольцами, изогнутыми вертикальными слоями. Это был свет, но воздух странным образом оставался по-прежнему прозрачным, а потом его вдруг, как по команде наполнили явившиеся в неисчислимом количестве яркие белые огоньки, сверкающие точки, что вспыхивали и гасли в стремительном кружении над снопами забредшего по колено в воду темного тростника и над их головами.