Книга о бамбуке

Баяц Владислав

Нам разрешалось спать всего по три-четыре часа в день, опустившись на футон, но не удаляясь от места медитации. Самые терпеливые спали в положении дзадзен, предварительно оповестив коку си или осё о своем намерении. Первый день был самым тяжелым. И тело, и ум только привыкали к постоянному сосредоточению, а прежние ежедневные занятия дзадзеном не шли ни в какое сравнение с тем, что мы испытывали сейчас.

Дзадзен, кроме всего прочего, существовал еще и для того, чтобы показать границы человеческой выносливости. Это мне стало ясно на второй день. Тело и ум с огромным усилием преодолевали усталость. Они словно пользовались какой-то своей хитростью, не имевшей ничего общего с моим сознанием. Ум

велел мне слушать его, поскольку для него это было единственной возможностью сберечь резерв силы, необходимый перед концом медитации. И действительно, когда я отдался этому пожеланию, мне стало легче. Физическое истощение я переносил намного лучше; вместо того чтобы падать в бездну бессилия, я все глубже погружался в забвение самого себя, поднимаясь все выше к намеченной цели. Однако не всем удавалось достичь подобной гармонии. Многих унсуи выносили из дзэндо.

Еду нам приносили один раз в день. Организм самостоятельно регулировал и эту потребность. Это было единственным временем, когда ко мне возвращалось ощущение окружающего мира. Иногда мне удавалось посмотреть на Рёкаи. Погруженный в себя, он казался мне странным. Конечно, точно таким же я казался ему. Он тоже преодолел кризис начала и выглядел совершенно спокойным.

Хотя на равнине не-думания основное место занимало пустое пространство, на втором плане туманно, словно сквозь неясную границу между снегом и воздухом, появлялись картины из моего раннего детства. Только теперь я почувствовал, что сущность любви отца ко мне составлял некий его страх, непостижимый для меня. Сквозь радость от того, что, как он видел, зреет во мне, пробивалось напряжение, которым он словно защищался, не желая, чтобы я становился чем-то или чтобы со мной что-то случилось. Конечно, ни тогда, ни сейчас я не понимал, в чем было дело.

Кроме подобных воспоминаний, перед моими глазами появлялись весьма разнообразные виды природы без людей. Я почувствовал непреодолимую потребность выйти из дзэндо. Вечером я попросил дежурного кокуси разрешить мне продолжить медитацию на улице. Я сел на галерее, повернувшись спиной к стене. Зимнее тусклое солнце уже скрывалось за прозрачными облаками, словно спешащими на ночлег. Темнота опускалась, как тонкотканная занавеска.

Деревья над монастырскими владениями приобрели новые очертания. Надвигающаяся тьма творила новые облики предметов, словно хотела обозначить начало своего господства, при котором она сама диктует вещам, как выглядеть. И действительно, дерево становилось человеком, смотрящим на долину, скала — диким зверем, готовящимся прыгнуть на свою жертву, ручей превращался в огромную змею, ползущую среди камней.

Рассвет третьего дня застал меня на галерее. Я не сознавал течения времени. Я уже не чувствовал ни малейшей усталости.

В зале раздавали рис тем, кто вчера отказался и от этого единственного блюда. Некоторые испытуемые пытались определить границы своих возможностей. Таковыми следовало восхищаться при условии, что они выдержат до конца Рохацу.

Я не чувствовал необходимости лишать себя еды, поскольку организм ее требовал. Мир, окружавший меня, и мир, бывший во мне, создавали такой покой, что все словно скользило по гладкой поверхности замерзшего озера, которое я пересекал уже тысячи раз.

В течение последующих дней я достигал все большего покоя. Не было места вопросам, ответам, предчувствиям, выводам и тому подобному. Я просто существовал.

XXXV

Последние дни Сунг использовал для приведения в порядок обширной библиотеки рукописей, изготовленных его школой мастеров. Он осуществил строгий отбор тех свитков, которые следовало отправлять ему в Японию. Пересылать их предполагалось с императорским гонцом,

который, по договоренности, должен был посещать его два раза в год.

Перечитав ту часть письма Чиё, в которой говорилось о создании Словаря, Сунг понял, что его записи о бамбуке и тексты дзен, проходившие через его руки, были на самом деле уже оформленными разделами многовекового труда.

Среди тех, кто создавал вечную книгу, был, конечно, и Обуто Нисан. Хотя Сунг прочитал из написанного Нисаном лишь малую часть, он был уверен, что записи этого великого человека относятся к одним из самых важных. А Чиё? Ее появление и исчезновение, ее знание, ее наставления! Все говорило за то, что и она принимает участие в таинственных событиях, связанных с созданием Книги. Она будто знала не только все, что произошло, но и все, что еще только должно было случиться!

Конечно, Сунгу было интересно узнать, кем задумана будущая Книга и что она будет из себя представлять в законченном виде. Однако, мастер понимал, что завершения ее не увидит ни он, ни те другие, кто сейчас ее пишет.

Тем не менее с еще большим вдохновением он взялся за приготовления к отъезду. Его несказанно радовало, что Храм бамбука продолжит свою работу. Сунг задумался о передаче всех важнейших буддийских рукописей монастырю Дабу-дзи. Будет существовать еще одно место, хранящее творчество множества людей, о которых время уже забыло. В надежные руки попадет все, ради чего они жили и чему были преданы. И его, Сунга, миссия, даже если не принимать во внимание работу с бамбуком, грандиозна и благородна! Он еще послужит великому замыслу.

Сунг отправил императору письмо, в котором извещал его о своей готовности тронуться в путь. Осталось дождаться многочисленных спутников из столицы. Они прибыли через десять дней, соблюдая все правила церемониала. Сунгу стало понятно, что император избрал очень хитрый способ восстановления дружеских отношений с соседями, выбрав посланником именно его. Среди военных он узнал нескольких человек, которых ранее заметил в личной охране императора. Их командир представился ему как будущий связной между ним и императором.

Его звали Сун Цу. Познакомив его со старейшиной Кунгом и главным каллиграфом Храма, Сунг объяснил, что гонцу нужно будет всякий раз, отправляясь из столицы, заезжать и сюда, чтобы захватить материалы и послания.

Обняв Сунга, Кунг сказал ему:

— Мне кажется, мы больше не увидимся. Желаю тебе того покоя, который есть у меня.

Сунга тронула эта простота.

Только когда они прибыли в гавань, Сунг оценил всю серьезность намерений императора. Корабль был полон людей, снаряжения. В деревянной клетке сидела малая панда, обещанный залог безопасности Сунга. Когда корабль отплыл, к нему подвели придворных гримеров. Когда после тщательной работы он посмотрел в зеркало, то не узнал себя. Гримеры довольно улыбались.

XXXVI

Время или остановилось, или перестало существовать. Наконец я услышал звук умпана перед комнатой роси. Этот звук обозначил конец Рохацу дай сэссина. Я вышел во двор, удивленный белизной снега. Около меня стоял Рёкаи. Когда наши взгляды встретились, некоторое время мы тупо взирали друг на друга пустыми глазами, а потом, как по команде, расхохотались. Другие ученики с удивлением посмотрели на нас.

У дверей помещения для мытья стояла табличка с надписью «Купальня открыта». Право первенства имели ученики Дабу-дзи. Около бочек с горячей водой нас ждали учителя. Это был единственный день в году, когда они терли нам спины в знак выражения благодарности за то, что мы выдержали испытание. Во время дзадзена только из нашего зала нескольких унсуи отнесли в очень тяжелом состоянии к осё-травнику. Были ученики, которые, отступившись, сбежали из монастыря.