Книга о бамбуке
Шрифт:
— Государь, ты сам сказал, что это предложение, а не приказ. Поэтому позволь мне подумать. Я никак не ожидал услышать все это.
— Я не стану тебя торопить. Возвращайся в свой Храм и выбери время и способ для ответа. Если пожелаешь, ты — мой гость в любой день.
XXIII
Все время, пока я поднимался в гору, я был занят мыслями, вызванными тем, что произошло в селе.
Дорога к Дабу-дзи снова вывела меня к хижине Обуто Нисана. На этот раз при виде ее я остался спокоен. Я уселся на скамью перед хижиной, глядя на равнину, которая пестрым покрывалом расстилалась передо мной.
…В
Сёгун Осон Младший спешно пытался узнать названия всех известных на континенте видов бамбука, находясь в панике от того, что срок, назначенный ему любимой Кагуяхимэ, быстро истекает. Он часто направлял жадный взгляд на скамью, где сидел отец Кагуяхимэ Обуто Нисан — на самом деле, единственный человек, который мог помочь ему в разрешении поставленной задачи. Но в то же время — единственный, к кому он не мог обратиться за помощью. Поскольку год, отведенный на отгадывание, заканчивался, Осон сознавал, что его любовь ускользает от него. Исчезновение принцессы и смерть опечаленного Нисана унесли с собой все тайны, да и желания молодого сёгуна. Все перестало иметь смысл. По эту сторону существования его держало лишь полученное им письмо Кагуяхимэ, в котором она признавалась ему в любви. Уважая ее мудрые слова, Осон исчез из своей прежней жизни и начал новую, незнакомую и ему, и другим, в которой понемногу находил иные значения уже известных ему вещей и событий. Он знал, что, достигнув третьего знания о тех же самых вещах, исполнит и ее, и свой завет.
Образы и звуки исчезли. Передо мной опять стояла одинокая хижина, в которую, как говорят, со времени последних событий никто не входил. Хижина вошла в легенду. А народ никогда не трогает легенды.
Я решился. Мягко толкнув дверь, вошел в полумрак. Снял с лица неприятную паутину, рассмотрел. Все стояло на своих местах. Только токонома была пуста, без единого предмета, которые я сам на нее поставил. Не было и обожженного чайника, который я подарил почтенному Обуто Нисану. Вместо всего этого у стены лежал сверток. Когда я развернул его, то нашел каллиграфическое письмо, подписанное рукой Обуто.
Мои последние слова после ухода милой Кагуяхимэ, адресованные одному из двоих людей, одного из которых судьба сделала палачом другого.
Второй человек пострадает от руки первого. Ни один, ни другой не узнают, что они сотворены из одной души, как два вида одного рода. Безутешные, гонимые разными, а на самом деле — одними и теми же несчастьями, они отчалят от этого берега в поисках другого и будут блуждать, пока не поймут, что и у реки, и у моря есть третий берег. На нем они встретятся. Там их будет ждать мудрость третьего знания.
Яположил сверток на прежнее место и вышел. Слышалось тихое шуршание бамбуковых листьев. Оно напомнило мне шепот тысячи воинов, смотрящих на неустрашимого вождя, который своим примером изгоняет страх из их душ накануне решающей битвы.
«Первым человеком» Обуто Нисана был я. Но кто второй? Тот, о котором говорил Рёкаи, когда я оставил его вопрос без ответа? Возможно ли, чтобы я чувствовал в себе существо, незнакомое мне, но которое — тоже я, в другом облике?
Соломенные шляпы под предводительством
Радость, которую я ощутил, входя в Дабу-дзи, уничтожила все прежние сомнения — монастырь был моим домом. Мы встали на колени перед Хондо и в знак благодарности прочитали сутру. Потом мы смогли без церемоний выпить свой чай, расслабленно сидя во дворе. Только Рёкаи, как предводитель унсуи, должен был сразу же известить роси о законченном сборе подаяния. Он вернулся озаренный.
— Благодаря тебе сегодняшний поход будет отмечен как особенный. Нечасто случается, чтобы во время сбора подаяния унсуи пережил просветление!
— Просветление? Ты имеешь в виду?..
— Тебя, Цао. Я видел, что произошло в селе. Я спрятался, чтобы ты меня не заметил. Иначе ты бы попросил у меня помощи, а такие вещи нужно решать самому.
— Значит, все странное, что я чувствовал на равнине… — пробормотал я себе под нос.
— В этом невозможно ошибиться. Единственное, что может смущать тебя, — и меня, признаюсь, — то, что это случилось довольно быстро. Большинству учеников необходимо гораздо больше времени. Впрочем, я для того и задержал унсуи, чтобы дать тебе возможность побыть после всего случившегося одному. А теперь иди к учителю. Он тебя ждет.
Любопытный взгляд Тэцудзиро я едва заметил, передавая ему торбу с дарами. Какие бы перемены ни ощутил я после удара по голове, я и близко не мог представить себе, что именно он принесет мне первое освобождение и новое видение.
Некоторое время довольный роси сидел напротив меня и молчал. А затем попытался огорошить вопросом:
— Теперь ты знаешь, какое лицо было у тебя, прежде чем ты родился?
Какой-то чужак во мне не знал ответа. Но я знал.
— Лицо из бамбуковой коры, — сказал я, засмеявшись.
Учитель низко поклонился мне. Ниже, чем обычно.
— Цао, ты хорошо понял, что такое упорство. В эту дверь нужно стучать тысячу раз. Однажды она откроется. Всякий может от этого отказаться, но это не лишает тебя права стремиться к этому. Удар, который ты получил, лишь помог тебе быстрее понять. Твой смех — лучший ответ. Теперь, когда ты достиг первой мудрости, ты сможешь легче принять прошлое. Будущего ты не станешь ждать, оно придет и без того. Состоянием всех времен для тебя станет настоящее. Каждое мгновение охватывает все время. В нем будет существовать все и не будет существовать ничего.
— Роси, только сейчас я начинаю понимать. Мне радостно, что я только в начале Пути.
— Никогда ничего не закончено, тем более — совершенное. Тебя ждет еще много просветлений. И меня тоже.
XXIV
Предложение императора застало Сунга врасплох. Конечно, он хотел собрать о бамбуке как можно больше сведений и готов был, ради этого, дать согласие. Но как с ним поступят в Японии, если догадаются, кто он на самом деле? Нельзя успокаивать себя тем, что Осон Младший свергнут. Хотя Сунг не таил на бывшего сёгуна зла, несмотря на то что чуть было не погиб по его воле. Сунг признавался сам себе, что Осон мог бы стать одним из лучших сёгунов, если б, вопреки общему правилу, роль властителя могла примириться со свойствами его натуры: справедливостью, последовательностью, порядочностью, искренностью. Осон, без сомнения, обладал этими свойствами, и в этом была его вина. Властвовать, не искажая этих возвышенных черт, было невозможно. Сунг понимал: желание Осона публично осудить самурая Сензаки за истязание свергнутого сёгуна — хотя Сензаки был совершенно ни при чем и стал жертвой политической игры — явилось одной из попыток завоевать доверие народа.