Книга о бамбуке

Баяц Владислав

XXI

Тех нескольких вечерних часов, которые мы провели вместе после разговора с Тецудзиро, было достаточно, чтобы я почувствовал на себе изменившийся взгляд Рёкаи. В нем был страх, смешанный с уважением. Означал ли такой взгляд благоговение — я не знал.

Начался день, определенный для ритуального сбора подаяния. Это был мой первый выход за монастырскую ограду за целый год.

Рёкаи помогал мне в подготовке. Я надел свое повседневное белое кимоно и поверх него — длинное черное одеяние. Только сейчас я заметил, хотя и облачался в него каждый день, что оно было чистое и штопаное. Кто-то ночью позаботился обо мне.

Рёкаи на своей одежде показал, что следует делать дальше. Я поднял нижнюю часть одеяния и гайтаном закрепил его края вокруг пояса. Надел белые гамаши и обулся в соломенные сандалии. Когда я внимательно посмотрел на всех десятерых унсуи, отряженных на сбор подаяния, то понял, насколько нам подходит это название; дословно оно означает «туча и вода». Я получил еще две полезные вещи: сплетенную из вербовых прутьев шляпу в виде огромного гриба под названием «адзирогаза» и черную торбу из того же материала, что и верхнее одеяние. Ее украшала белая надпись с названием монастыря. Шляпа должна была защищать меня от сильного солнца или дождя и снега. Ее нельзя было надевать, пока не покинешь монастырские стены.

Я сидел в стороне от всех. Я был учеником, который еще не испытал красоты даяния и принятия. Тэцудзиро словно услышал мой внутренний голос. Он присел возле меня.

— Цао, ты не должен чувствовать себя оскорбленным, когда тебе что-нибудь подают. Польза от даяния духовной и материальной милостыни неизмерима. Такая милостыня рождает гармонию и ощущение полноты. Завтра Хоун велит разделить все полученное на четыре части: первую нужно отдать тому, кто просит с тобой вместе, вторую — тем, кто страдает от голода, третью — духам покойных, а четвертую — оставить себе. Но не забывай, что это знают не только те, кто принимают, но и те, кто дают. Люди благодарны монахам за сутры, которые те читают им. Дар — это знак уважения. Принятием дара ты и их ведешь к просветлению. Если б все люди делали то же, что и мы, высокомерие исчезло бы.

— Но что делать с гордостью, дайси?

— Ты должен опустить гордость. Ты — тот, кто должен внушить доверие человеку, перед дверью которого стоишь. Если ты не сумеешь этого сделать, ты станешь объектом для насмешек простых людей и будешь похож на бродягу, бегущего от деревенских псов. Мне иногда удавалось успокоить ссору между мужем и женой, без единого слова, одним своим появлением. А почему? Потому что во мне они видели свое настоящее лицо — то, которое было у них, когда они еще не родились.

— Когда они еще не родились?

— Да. Вот как мы поступим: хотя я не являюсь твоим роси, я задам тебе коан, который ты должен решить до своего возвращения сюда. Какое лицо было у тебя, прежде чем ты родился?

Он оставил меня в смятении. Имел ли он в виду лицо в материнской утробе или еще раньше, до того, как я был зачат?

Рёкаи дал нам знак, что пора отправляться. Мы двинулись с торбами на шее и шляпами, прижатыми к животу. Рёкаи — первый, я — в конце. Головы унсуи раскачивались на ходу, вразнобой попадая в поле моего зрения. Все мы бормотали сутру. В пути можно было произносить только ее. В остальное время должна была царить полная тишина.

Мы шли по утоптанной тропе среди густого кустарника. Солнцу лишь иногда удавалось одним лучом, словно огромным и острым мечом, отсечь кусочек пространства и засверкать на земле. Не в силах справиться с собой, я отошел в сторону, чтобы искупаться под золотым потоком.

Затем, спустившись, мы пошли вдоль рисовых полей. Посреди равнины стояла одинокая хижина. Она выглядела заброшенной. Я не успел ничего подумать, как Рёкаи

крикнул нам:

— Как известно, я не имею права говорить. Но не все из вас знают, что это та самаяхижина Обуто Нисана, о которой теперь рассказывают легенды.

Оглянувшись на меня, Рёкаи умолк и быстро пошел дальше.

Село было бедным, но у домов были чистые стены, починенные крыши. Я наугад остановился перед одним из них и постучал. Когда мне открыла молодая женщина, я прочитал сутру, которой желал ей благоденствия в семье. Явно выражать благодарность нам не разрешалось. Спустя некоторое время моя торба потяжелела. Несколько человек даже дали мне денег. Я решил постучать еще в одну дверь, а потом идти к условленному месту, откуда мы все должны были отправиться в монастырь.

Дом стоял на самом краю села. Он отличался от большинства других своей ветхостью. Когда я постучал и услышал шаги, что-то сказало мне, что я ошибся. Но уже не было времени уйти. Старуха с широким лицом, изрезанным глубокими морщинами, смерила меня взглядом безо всякого выражения и захлопнула передо мной дверь. Мгновение я стоял без движения, а потом постучал еще раз. Она открыла, пробормотала что-то (что — я не расслышал) и опять оставила меня один на один со звуком захлопываемой двери. Без малейшего раздражения я постучал вновь. На сей раз старуха показала свой норов — перед тем как потерять сознание, я успел заметить только шест, опускавшийся на мою шляпу.

Меня привело в чувство что-то холодное на лбу и щеках. Рядом со мной сидело на корточках несколько селян, что-то серьезно между собой обсуждавших. Один из них смачивал мое лицо влажной тряпкой. Я вспомнил бабку с шестом, поднялся, посмотрел на свою торбу, которая так и висела у меня на шее, взял с земли шляпу, встал, поклонился собравшимся и поспешил к месту сбора. Там никого не было. Я двинулся к Дабу-дзи.

XXII

Звуки, с которыми просыпался новый день, застали Сунга в постели, с широко раскрытыми глазами. Вечер он провел в совершенном покое, избавившись от груза всех зловещих предчувствий, однако утро принесло ему тревогу.

Церемония была задумана не только в его честь. Он был одним из десятерых, кого император решил наградить. Впрочем, церемонии всегда предназначались для тех, кто их организовывал. Но для Сунга это было возможностью увидеть разом императорский совет и весь двор. Торжественность достигала высочайшего уровня. Все было расписано до мелочей. Награду ему вручил старейшина Врачебного императорского совета. К самому императору Сунг приблизился настолько, насколько допускал обязательный поклон. Сунгу не удалось рассмотреть его получше, так как после окончания официальной части император удалился. Во время ужина Сунг имел возможность познакомиться со всеми видными членами Врачебного совета. Все дали ему понять, насколько важны его открытия. В распоряжение Сунга были предоставлены столичный печатный двор и мастерская переписчиков.

Окруженный постоянно улыбающимися лицами прислуги, Сунг совершенно расслабился. Он мог теперь без спешки обойти дворец. К нему был приставлен сопровождающий, который молча следовал за Сунгом и говорил только тогда, когда его спрашивали. А вопросов было немало. Сунг копил в себе впечатления от того, что видел. Он уже почти привык к контрастам этой страны. Впрочем, с тех пор как Сунг появился здесь, он постоянно примирял в себе противоречивые чувства. Однако, что удивительно, — столкновение противоположностей не вызывало в нем беспокойства.