Ключи Пандоры
Шрифт:
— Пожалуйста! Ну, пожалуйста!..
Завадский толкал ее перед собой, а она, оцепенев от ужаса, едва передвигала ноги и глухо выла. Воздух в квартире был сизым от пороховых газов. Под потолком зависло серое облачко дыма.
Харламов, перекатившись в другой угол, воспользовался паузой и вставил трясущимися руками новую обойму в пистолет. Он еще не понял, что произошло в спальне, но инстинкт самосохранения просто визжал от паники, а интуиция кричала, что, если он не поторопится, ему скоро придет конец.
Завадский услышал, как щелкнул затвор, и увидел, как дрогнули ноги Никиты, который до сих пор валялся
Скорчившийся за стеклянной горкой Харламов затаил дыхание. В телевизор он видел, как Никита попытался подняться в прихожей и неуклюже упал на одно колено. Харламов скосил глаза в его сторону, и в тот же момент из спальни на середину гостиной вылетело что-то большое, светлое и растрепанное.
Харламов выстрелил, запоздало сообразив, что это Даша. Одновременно из-за ее спины взметнулась вверх мужская рука.
Пуля Завадского угодила Харламову в лоб, чуть выше бровей, но уже мертвые пальцы рефлекторно нажали на спусковой крючок. Даша вскрикнула, откинулась назад, а белое платье вмиг залило кровью. Завадский оттолкнул ее и перешагнул через тело, которое еще корчилось на ковре, а кровь продолжала заливать платье, руки, волосы и тонкими ручейками растекалась по полу.
Лицо Харламова напоминало покрытую багровым лаком маску. Завадский шагнул ближе. Под ногами захрустело разбитое стекло. На одно короткое мгновение в комнате воцарилась полная тишина, словно мир затаился, приготовившись внимать речам над мертвыми телами.
Завадский ничего не сказал. Вместо этого он круто развернулся и шагнул к выходу и тут же наткнулся на яростный взгляд Никиты. Журналист заслонял собою дверь и при этом сжимал в руках бутылку. Забыв, что в пистолете не осталось патронов, Завадский вскинул руку. Никита отпрянул назад.
Раздался сухой, неприятный щелчок. Завадский зарычал и бросился вперед. Никита замахнулся и с яростным воплем кинулся навстречу.
Завадский ловко отбил удар, но Никита ткнул его кулаком в раненое плечо. Взревев от боли, Завадский здоровой рукой схватил его за куртку, рванул на себя и коленом ударил в живот. Глаза журналиста закатились, он обмяк и сполз на пол. Перевернув бесчувственное тело, Завадский занес ногу в ботинке и…
И тут дверь с пушечным грохотом врезалась в стену, а пуля вторично ударила Завадского в раненое плечо. Не успев ничего понять, он упал на Никиту. Фигуры в черном, в бронежилетах и шлемах-полусферах, с автоматами наизготовку, как тени, втекли в квартиру. Кто-то бесцеремонно оттащил Завадского в сторону. Один из бойцов снял шлем и, стянув с лица черную маску с прорезями для глаз, поднес к губам рацию.
— Первый, первый! Операция завершена! — отчетливо произнес подполковник Глызин. — Объект обезврежен! Потерь личного состава нет!
В рации зачастил чей-то голос, в котором явственно слышался вопрос. Глызин бросил быстрый взгляд в сторону Никиты. Боец, который в это время проверял пульс у журналиста, поднял кверху большой палец.
— Да! — сказал Глызин. — Шмелев жив!
Глава 9
Его сразу отвезли в ведомственный госпиталь, приставили охрану к палате. Вердикт врачей был вполне оптимистичным: легкое сотрясение мозга и трещина в ребре, к счастью, одна
Наивные!
Все было отнюдь не в порядке. В голове мельтешили размытые образы, а перед глазами, стоило их открыть, плясали чертенятами темные кляксы. Он закрывал глаза, но от этого становилось только хуже. Походы в туалет превращались едва ли не в подвиг. Замерев над унитазом, Никита вцеплялся непослушными пальцами в стену, стараясь не упасть, а потом, мокрый от пота, бросался на постель, которая вращалась каруселью. И все вокруг тоже крутилось, плясало в безумном танце. К горлу подкатывала тошнота, в голове лопались огромные пузыри, а тело ломало и корежило от тупой изматывающей боли. Когда он спускал одну ногу с кровати, словно заземлял свое избитое тело, боль и тошнота ненадолго отступали.
С душой было еще ужаснее, и это стало основной проблемой.
Едва он пришел в себя, строгие дядьки в белых халатах, под которыми скрывались погоны, допрашивали его, а он отвечал невпопад, глупо, временами переставая понимать, чего хотят эти люди. И однажды один из них, потеряв терпение, сунул ему под нос фотографию.
На снимке была Даша.
После этого Никита перестал отвечать совсем. Мысль о том, что девушка погибла из-за него, была невыносима до такой степени, что тот чуткий сон, которым он забывался по ночам, пропал совсем. Лежа в постели, он пялился в потолок пустым, ничего не видящим взглядом и отказывался от еды.
Кто сказал, что мертвые глядят на живых с укором?
На фото Даша лежала на полу, скорчившись, а ее глаза закатились и тускло глядели вверх. Мертвое тело! Мертвое лицо! Оболочка! Ничто! Пустота!
Именно это потрясло его больше всего. Разглядывая на потолке блики от фар проезжавших мимо госпиталя машин, Никита пытался вспомнить, как разворачивались недавние события. Он не видел, когда Харламов расстрелял Дашу, потому что сам валялся почти без сознания. После перестрелки его сразу увезли врачи, и он не успел с ней не только попрощаться, но и взглянуть на ее тело. Поэтому снимок воспринимал как нелепую подделку. Мистификация? Обман? Спецслужбы способны и не на такое, чтобы надавить на психику и расколоть его на признательные показания. Но все, что он видел мельком, когда его погрузили на носилки, больше смахивало на сломанный манекен на полу, залитый кетчупом или вишневым сиропом, — но это была не Даша.
Вранье! Так не бывает!
Перемалывая в памяти воспоминания, он упорно загонял себя в депрессию и напрасно пытался отказаться от них, не видеть, забыть, что все случившееся — правда! Иллюзий скопилось столько, что впору было похоронить под ними египетские пирамиды, но воспоминания не давали утонуть в спасительном забытье, выталкивали его на поверхность. И, забываясь время от времени в коротком сне, он все время звал ее — ту, которая уже не могла ответить.
Но день шел за днем, и воздвигнутая им плотина вымыслов наконец рухнула, поток сознания рванулся на волю, и Никита почувствовал, что выплыл из омута, задыхаясь от накатившейся реальности. Он все еще лежал в больничной палате, а напротив него сидел мужчина лет сорока пяти, худой, коротко стриженный, с веселыми острыми ушами и спокойным, располагающим взглядом.