Клон-кадр
Шрифт:
Я заранее знал, что написано на бумажке в прозрачном файле, которую он торжественно извлек из недр пухлого портфеля еще советского, наверное, образца.
Торжественность момента. Ее оценил даже Клон, выглянувший из комнаты в прихожую (в одной руке — пиво, в другой — сотовый телефон: «Как dela:)? 4to novogo?»: разумеется, «Delete»).
Я имею в виду: момент был действительно торжественным. В воздухе витали: пафос и предвкушение, но главным образом все-таки пафос.
Он долго зачитывал названия органов, выдавших постановление, и соответствия со статьями такими-то, пункт такой-то, Конституции Российской Федерации (как вариант — одного из дополнений, постановлений, соборных уложений). В моем мозгу они, разумеется,
— …вам предписывается в течение сорока восьми часов освободить жилплощадь по данному адресу, — закончил он. — Жильцы дома не хотят, чтобы ты жил с ними, сынок, — добавил он с видом доброго, но жесткого папика из советских фильмов.
— Не пойдет, — покачал головой я. — Я живу не с ними, отец. Я живу у себя в квартире.
— Во-первых, я тебе не отец, парень, — перебил он. — Меня зовут…
Мне было абсолютно неинтересно, как его зовут. Мало того, мне на х… не нужно было знать, как его зовут. Мне почему-то подумалось, что если я узнаю, как его зовут, я сдохну или превращусь в неодушевленную деталь убогого лестничного интерьера вроде корзины мусоропровода. Я хочу сказать: я не мог позволить ему представиться.
Первый удар с локтя пришелся прямо в зубы. Не в челюсть, а именно в зубы. Он отлетел к лифту, портфель выпал из его рук и покатился вниз по лестнице. Файл с писулькой мягко запланировал в том же направлении, кто-то подхватил его у самых ступенек. Изо рта галстучника вылетел сгусток слюны вперемешку с кровью и приземлился кому-то на домашний тапочек.
Толпа издала приглушенный ах. Мужья в трениках, почуяв недоброе, первыми начали отступать вниз по лестнице («ну сделай же что-нибудь», — говорили их общественные жены со стопроцентной уверенностью в невозможности испрашиваемого). Подолгу службы из общей массы выделился побелевший участковый — моржовые усы, психология угнетенного неудачника и полная, катастрофическая небоеспособность, вплоть до банального отсутствия оружия и средств связи. Сделать он ничего не мог: он стоял, опустив руки параллельно жирным ляжкам в серой униформе, и пытался властным тоном вешать что-то вроде «прекратить». А я уже сидел возле лифта на человеке в галстуке. Бил его по беззащитной голове, а он только и мог, что извергать в пространство сгустки крови и пытаться прошамкать «помогите» сквозь поредевшие зубы.
Именно этого он и заслуживал. Вполне справедливая зарплата за жизнь, прожитую вот так, на побегушках у общественных организаций, и при этом с нелогичным осознанием принципиальной невозможности чьей-либо правоты, кроме своей.
Хрустел его нос, хрустела шея, хрустели десны. Я даже не чувствовал никакой боли в костяшках — так меня переклинило. Парализованный участковый послал кого-то вызвать подкрепление. Конечно, блин, подкрепление. Только на это он и может рассчитывать. Многие лета бедолага урегулировал письменные конфликты между сумасшедшими старухами при помощи бумажек и шариковой ручки, и вот в предпенсионном возрасте на его долю выпало ЧП на участке.
Когда функционер перестал мычать, я схватил его за лацканы пиджака и начал бить головой о бетон. Остановился лифт, кто-то заохал из-за открывающихся дверей и спешно нажал другую кнопку.
Количество народа на лестничной клетке резко сократилось до четверых: я, он, опешивший участковый и Клон (в бейсболке, очках и без сотового телефона). Клон смотрел (через очки) на участкового, а участковый никуда не смотрел.
Из тела, которое теперь было целиком и полностью в моей власти (власть вообще имеет обыкновение очень быстро переходить от одного человека к другому — иногда для этого требуется меньше, чем вам кажется), доносились отрывочные выдохи, вып-лаки и выхрипы. Ему с самого начала ничего не светило — пик его физической формы пришелся, надо полагать, на эпоху позднего Брежнева, он даже не успел закрыться.
Я
До окна он не долетел. Ударился головой о мусоропровод и упал лицом в высохшие остатки помоев у его основания. Я собирался преодолеть пролет одним прыжком, но мне было не суждено: ни с того ни с сего мое бедро онемело от предательского удара камелотом — сзади, из-за спины. Я ойкнул и осел на верхнюю ступеньку лестницы. Я только начал машинально поворачивать голову назад, как в мой висок ударил титановый нос (на заднем плане, нерезко — перепуганный Клон: казалось, он сам не ожидал, что сможет меня вырубить). Из последних сил пытаясь разогнать поплывшие перед глазами круги, я сполз вниз по лестнице, оседая рядом с окровавленной тушей человека, взявшего на себя обязанность выселить меня из моей квартиры.
Клон усиленно молотил меня по щекам. Участковый сидел рядом и приводил в чувство человека в костюме.
— Пора уё…ывать отсюда, — говорил Клон, продолжая окучивать меня пощечинами. — Тебе реально пора сваливать. Это статья.
— Хватит, бля! — Я схватил его за руку. — Хорош. Я высвободился из-под Клона (Клон: особо не препятствовал). Участковый, продолжая молотить по щекам человека в галстуке (человек в галстуке: приоткрыл один — второй заплыл безнадежным и уродливым шаром с едва различимой прорезью — глаз и выдохнул жалобное «ах»), смотрел на меня ошалелыми глазами:
— Ты понимаешь, насколько серьезно ты попал, парень?
Я восстановил дыхание (двадцать-тридцать секунд от силы), потом метнулся в квартиру (еще несколько секунд), взял из комнаты рюкзак, а из кухни — недопитое пиво. Уже вызывая лифт, я все же решил ему ответить:
— Не понимаю, какие ко мне могут быть претензии. Мне было предписано освободить квартиру — я ее освободил. Пользуясь моментом, можете вынести оттуда видак, телевизор и музыкальный центр. Сдадите потом в комиссионку или толкнете на рынке. Вместо арендной платы за торговую точку используйте служебное положение. А если будете заводить на меня уголовное дело, имейте в виду: вашим коллегам будет интересно узнать, как храбро вы бросились на защиту избиваемого, товарищ, блядь, капитан. Какие бескомпромиссные попытки вы предприняли для того, чтобы задержать правонарушителя. Как явились на ЧП без табельного оружия — может, вы его уже давно продали чеченским террористам или членам ОПГ? И все остальное.
А потом я не удержался и снял их обоих. Каюсь: «Зенит» я настроил заранее. В те несколько секунд, которые ушли на перемещение из комнаты (с компакт-дисками) на кухню (с недопитым пивом). Света возле мусоропровода оказалось вполне достаточно: в моем (уже не моем) подъезде на лестничных клетках просто огромные окна. Намного большие, чем в «хрущевках» и прочих советских архитектурных уродцах, и уступающие разве что прозрачной стене на гейлэндовской кухне.
Надлежащие комментарии: фотку я, разумеется, порву. А может, вообще не буду печатать. Хотя в этом случае, надо признаться, исчезнет некий цимес.
Еще комментарии. Я знаю, что когда я единственный раз посмотрю на изображение горизонтального тела возле мусоропровода, меня охватит приступ омерзения к себе самому. Так уже случалось. Неоднократно. Я сам не понимаю, зачем я снимал их. Почему я так хотел увековечить эту забитую тушу во Владикавказе и зачем я только что потратил три кадра на этот полудохлый кусок дерьма. Говорят, что чужая душа — потемки, но, по-моему, самые реальные потемки — твоя собственная душа.
Предположение навскидку: скорее всего я просто хочу, действительно хочу испытать этот самый приступ. Непонятно, правда, зачем: омерзения в моей жизни и так хватает. Причем не только по отношению к себе.