Клин Клином
Шрифт:
– Вот-вот, и меня он тоже заинтересовал, – закивала девушка.
– С чего бы вдруг? – удивился Михалыч.
– Что, если его фамилия тоже на «С» начиналась – Самойлович? А имя, к примеру, на «К». Получается К. и С., как на медальоне, что держит в руке девушка на портрете. Да и племянники, как правило, бывают молодыми, так ведь?
– Вот ты о чем, – усмехнулся Михалыч.
– Да, об этом, – ответила Надежда. – Все-таки хоть какая-то зацепка.
Старик пожал плечами:
– Все может быть. Даже хотелось бы, чтобы это было именно так, только никаких фактов, подтверждающих версию Эдуарда Петровича,
Девушка грустно вздохнула, признавая его правоту. Но сдаваться, когда забрезжила надежда что-то узнать, очень уж не хотелось.
– А что за версию Эдуарда Петровича вы упомянули? – спросила она.
Старик указал на вторую тетрадь, ту, что была потоньше, и пояснил:
– Здесь мой друг собрал все истории и легенды, что рассказывали про красавицу, которая утопилась от несчастной любви. В конце сороковых и в пятидесятых годах еще живы были старушки, которые рассказывали про девушку так, что заслушаешься, с массой подробностей, чуть ли не как очевидицы. Правда, имена называли разные – то Марьяной нарекут, то Лизаветой, то Наталией. А потом старушки поумирали, их рассказы частично забылись. Не до старорежимной ерунды было народу – строителю коммунизма…
– Но осталась эта тетрадь.
– Осталась, – подтвердил Михалыч. – Я дам тебе ее почитать, раз уж ты вроде как наследница Эдуарда Петровича, но прежде кое-что расскажу и покажу.
Надежда усмирила нетерпение и приготовилась слушать.
– В чем вся закавыка с этими самыми Самойловичами, – начал старик. – Их загородная усадьба стояла на том самом месте, что после прозвали проклятым. Четыре дома подряд сгорели там по неизвестным причинам. Ну, первый вроде крепостные крестьяне подожгли во время бунта, однако фактами – что именно крестьяне – это не подтверждается. Во второй, сказывают, попала молния. Третий и четвертый не то хозяева по неосторожности подпалили, не то их завистники. В общем, ничего определенного, только место это явно облюбовал красный петух, поэтому вот уже лет сто там никто не селится. Так что если и были какие документы, то превратились в пепел много-много лет тому назад.
Надежда приуныла, но тут ехидный старик поднял палец:
– Но… но у Самойловичей в центре города был еще один дом. Ему тоже порядком досталось, но он уцелел и дошел до наших дней, правда неоднократно достроенный и перестроенный, в нем теперь люди живут. То, что владельцам не удалось вывезти за рубеж, попало в архив и частично в музей. Так вот в запасниках я обнаружил… – И Михалыч жестом фокусника, достающего кролика из шляпы, вытащил из стопки фотографий один из снимков. – Гляди.
Это оказался гравированный портрет, точнее, нечеткая фотокопия портрета молодого человека в военном мундире восемнадцатого века.
– Гравюра эта, судя по всему, была сделана с живописного портрета, который не сохранился, – заметил Михалыч. – Как, впрочем, и сама гравюра.
– И что же в нем такого замечательного? – спросила Надежда, стараясь не обращать внимания на то, как забилось сердце в предчувствии чудесного открытия.
– А вот в чем. – И старик, достав из секретера увеличительное
Надежда сначала вгляделась в изображение невооруженным глазом, затем взяла в руки лупу. На рисованном картуше с завитушками, словно вырезанными из дерева, значились инициалы, похожие на… К. и С.!
– Такие же, как на медальоне, – потрясенно прошептала Надежда. – Неужели это тот самый молодой человек, которого любила дама в сером платье с моего портрета?
– Так сразу и тот самый! – усмехнулся Михалыч. – А простое совпадение тебя не устраивает? Да и изображение нечеткое.
Она еще раз вгляделась в снимок, теперь уже все внимание сосредоточив на портретируемом. Гордая осанка, прямой открытый взгляд, рука, лежащая на эфесе шпаги, пудреный парик – и очень юный возраст. Ей показалось, что именно такого молодого человека видела она в полусне в один из первых дней, проведенных в доме тетки Нилы.
– Нет, не устраивает! – решительно заявила Надежда. – Это точно был он, тогда, на лошади…
– Когда тогда и на какой такой лошади? – недоуменно посмотрел на нее Михалыч.
Девушка прикусила губу. Не хватало еще, чтобы старик, к которому Надежда успела проникнуться симпатией, решил, что она немного не в себе, и перестал с ней общаться.
– А я про лошадь что-то сказала, да? – изобразила Надежда крайнее удивление. – Ну, наверное, просто представила себе этого молодого человека, а в его времена все только на лошадях и ездили, да еще в каретах, вот и вырвалось неосознанно…
Михалыч принял объяснение, потому что кивнул и сказал:
– Тогда ладно. Бери обе тетради – никому раньше их не показывал и не давал. Может, что и вычитаешь путное…
– А фотографии?
– Они-то тебе зачем? Здесь только копии планов сгоревшей усадьбы, портреты последних Самойловичей, что успели драпануть за рубеж, и…
– Я того молодого человека имею в виду, – пояснила девушка. – Или вам жалко, или вы боитесь, что я его испортить могу?
Михалыч замахал на нее руками:
– Что ты, какое там жалко, просто не подумал. И его тоже возьми. А хорош парень, правда? – И он подмигнул Надежде. – Теперь таких не сыскать. До пятидесяти дурью маются, себя ищут, а после пятидесяти требуют, чтобы им, как престарелым, место в транспорте уступали.
– Ну, это вы переборщили, – улыбнулась девушка. – Сейчас тоже много хороших молодых людей попадается.
– Что ж ты ни одного не встретила? Такая симпатичная и образованная, а все в девках ходишь.
Надежда вспыхнула:
– Почему в девках? У меня есть… друг, он… он… Да и потом, откуда вам все про меня известно?
– У меня тут такая агентурная сеть, что ни одному ЧК и не снилось. Можно сказать, сорок девок, один я. Первый парень в городе, в своей возрастной категории естественно. Жалко ты вчера ко мне не заглянула. Мария Семеновна такие пирожки с картошкой принесла, пальчики оближешь…
– Вот, значит, как. И Мария Семеновна туда же.
Михалыч посмотрел на нее чуть виновато и попросил:
– Прости ты меня, старика. Это я про «девку» сболтнул не подумав. Уж больно ты мне понравилась, да и Мария Семеновна про тебя только хорошее говорила. – Он подкрутил невидимый ус. – Эх, сбросить бы мне годков этак… много, я бы за тобой приударил, будь уверена!