Клин Клином
Шрифт:
– Да ничего особенного. Просто хотела выяснить, что за девушка на нем изображена.
– А зачем?
– Просто интересно! – выкрикнула Надежда, теряя всякое терпение, и снова вскочила на ноги. – Интересно, и все тут!
– И выяснила? – как ни в чем не бывало произнес ее собеседник.
– Да нет же! Неужели не ясно?
– А что же ко мне не обратилась?
– С какой стати? Я была уверена, что сама справлюсь.
Михалыч стал похож на римского триумфатора, въезжающего в покоренный город. Даже вроде в плечах раздался и ростом стал выше.
– Но
– Ну, это не про меня, – заявила Надежда и собралась было испепелить старика высокомерным взглядом, как вдруг в ее мозгу словно щелкнул тумблер переключателя. – Неужели вы мне помочь можете? – спросила она, существенно понизив тональность и всем телом подавшись к старику.
– Да как сказать, – неопределенно пожал плечами Михалыч и стал разглядывать некогда беленый, а ныне в серых разводах от протечек сводчатый потолок.
Надежда умоляюще сложила руки перед грудью:
– Миленький Виктор Михайлович, ну, пожалуйста, расскажите, что знаете, про портрет!
– А ежели я ничего не знаю, тогда как?
– Сердцем чувствую, что знаете, – продолжала просить Надежда. – А меня он будто околдовал. Так и кажется, что девушка эта мне что-то сказать хочет, а не может. Я просто извелась вся. Может, предание какое существует и только вам одному о нем известно, а?
Михалыч медленно поднялся на ноги и, милостиво кивнув, произнес:
– Ну ладно, пошли ко мне, а то здесь действительно заледенеть можно. С моим радикулитом только тут и рассиживаться.
– Ой! – воскликнула Надежда, поспешно скидывая с ног казенные валенки. – Наденьте, пока они теплые. Простите, что не подумала!
– Чего уж сейчас надевать-то, все равно уходим. Ты только все свои листочки забери. Может, для чего-нибудь и они сгодятся. Я же не всемогущий, могу и запамятовать какую детальку.
Надежда суетливо запихнула стопочку исписанных листов в анилиново-желтую прозрачную папку, схватила похожую на торбу матерчатую сумку и устремилась за стариком. Тот уже открыл металлическую дверь и гремел ключами снаружи, выбирая нужный.
В низеньком жилище Михалыча было не понятно, что считать мебелью: диван, буфет, стол с четырьмя стульями, секретер, огромное потертое кресло или множество аккуратных, перевязанных веревкой стопок газет, снабженных ярлыками с надписями. Уж места последние занимали ничуть не меньше. А кое-где на верхних стопках даже лежали вышитые гладью и крестом салфетки и дорожки, которые теперь днем с огнем не сыщешь. Посему, считай, скоро они опять войдут в моду.
– Я пойду чайку поставлю, – сказал Михалыч, пропуская девушку вперед. – А то ты небось замерзла в архиве.
– Есть немного. Спасибо, – кивнула Надежда, с интересом оглядываясь по сторонам.
Судя по фотографиям на стенах и на буфете, Виктор Михайлович Ухоботов не всегда жил один, и этот факт ее порадовал. Существование беспризорных детей, одиноких стариков
– Я вижу, вы тут уютно устроились, – сказала Надежда, когда Михалыч внес в комнату эмалированный чайник, заварочный и под мышкой металлическую коробку из-под печенья, в которой, как оказалось, были аккуратно уложены вафли, пастила и лимонные дольки – всего понемногу.
– Что верно, то верно, – ответил старик и попросил девушку достать из буфета любую чашку, какая ей приглянется.
Надежде приглянулась кружка с видом Царь-пушки. Себе Михалыч налил чай в хрустальный стакан с серебряным подстаканником, который стоял на столе.
– Угощайся, – предложил он, пододвигая девушке металлическую коробку.
Надежда поблагодарила и взяла пастилу, но ей не терпелось поскорее приступить к расспросам. А когда подходящий момент настал, она растерялась, не зная, с чего начать.
– Значит, тебя интересует, кто изображен на портрете, висящем в доме твоей тетки Нилы, – начал Михалыч, отставляя пустой стакан.
– Да, – кивнула Надежда.
– Знаю я этот портрет, знаю. Только наверняка тебе о нем никто не скажет. Можно только предполагать. Была у Эдуарда Петровича такая версия…
Она не сразу сообразила, что Эдуард Петрович – это муж ее тетки, человек образованный и краевед-любитель. Надежда его практически не помнила, он умер, когда ей едва исполнилось три года.
– Простите, – перебила старика девушка. – Вы что же, были с ним знакомы?
– Не просто знакомы, а дружили. Оба войну прошли, оба историей увлекались. Это нас и объединило. Да и наши дражайшие половинки сошлись характерами, и чуть что мы ходили друг к другу в гости. А уж угостить они могли, – Михалыч завел глаза к потолку, – не чета нынешней покупной еде, даром что в магазинах тогда пусто было…
Если бы не портрет с его тайной, Надежда с удовольствием послушала бы воспоминания старика. Но он и сам понял это. Кашлянул и сказал:
– Однако об этом как-нибудь в другой раз. А сейчас вернемся к нашим баранам, как говорят французы.
Освободив стол от остатков чаепития и смахнув крошки, Михалыч достал из секретера так называемую общую тетрадь в коричневом коленкоровом переплете советских времен, вторую тетрадь потоньше и несколько фотографий.
– Вот, смотри, – сказал он, выкладывая все это перед Надеждой. – Это перевод на современный русский язык дневника помещика Самойловича, который ты видела… Да не радуйся ты так, – осадил Михалыч девушку, которая дрожащими от нетерпения руками потянулась к коричневой тетради. – Ничего интересного, кроме обрывков записей бытового характера, тут нет. Нас с Эдуардом Петровичем, правда, заинтересовало упоминание о каком-то там племяннике из Санкт-Петербурга, который, похоже, не шибко часто радовал своим появлением коврюжинскую родню…