Клеймо роскоши
Шрифт:
— Я не любопытная, — бросила я спокойно, в то время как пальцы бегали по клавиатуре компьютера.
На жидкокристаллическом экране развернулись цветные фотографии отличного качества. Кристалл изумруда, напоминающий карандаш, торчал из куска матрицы — белой слюды. Он как бы рос из нее — зеленый стебель инопланетного растения толщиной с человеческую руку. Ровный, чуть с синевой цвет, приятный глазу. Трещины и какие-либо дефекты на поверхности кристалла не просматривались, но по форме основания я бы все равно смогла отличить этот от десятка других. На второй фотографии было нечто красно-зеленое,
— Да, камни приметные, если они мне попадутся, то непременно узнаю, — сказала я, возвращая Павлову флешку.
— Только найдите их, — жалостливо протянул Павлов.
— Найду, — пообещала я и перешла к более животрепещущим вопросам: — Викентий Иванович, возвращаясь к смерти вашего начальника службы безопасности, ответьте, кто опознал его тело, если Ухлин был без сознания, а охранники убиты? Что, один из тех, кого вы послали на поиски пропавших сотрудников?
— Ну да, — кивнул головой Павлов. — Они ж из нашей охраны, поэтому знали и Диму, и Рустама. Рустама, конечно, опознать было трудно, потому что лицевые кости оказались раздроблены от ударов биты. Лица практически нет. Узнали, кто это, только по документам в кармане.
— Не нравится мне все это, — пожаловалась я хмуро. Ювелир перехватил мой взгляд, на секунду задумался, а затем протянул понимающе:
— Думаете, Рамазанов инсценировал свою смерть и скрылся, прихватив с собой камни и деньги?
— Эта версия очень похожа на правду, — согласилась я, — мне бы только взглянуть на фотографии с места преступления, сделанные милицией, и я бы сказала точнее. Одно бесспорно — его забили битой не в поезде. Возможно, он уже был мертв, когда ему уродовали лицо.
— Почему вы думаете, что все было не в поезде? — удивленно спросил ювелир.
— Потому что в купе битой особенно не помашешь. Тесно слишком, — пояснила я. — Если лицо изуродовано до неузнаваемости, то имели место многократные вдавленные переломы черепа. Ваши люди сказали о бите, следовательно, они видели уже ранее следы биты, которые остаются на теле человека после удара. Их невозможно перепутать со следами от утюга, топора или молотка. Обух топора, например, оставляет следы в виде буквы «П». Утюг — линейные раны от ребра, в виде звезды от острого кончика или округлой формы со значительным размозжением мягких тканей от плоской боковой поверхности. Только последний вариант напоминает следы от бейсбольной биты, но и то отдаленно. Значит, бита. А чтоб битой дробить кости, взрослому мужчине нужен хороший замах. Не карлик же его убил, извините. — Я осеклась, почувствовав неловкость.
— Ничего, я не обиделся, продолжайте, — потребовал Павлов.
— План действий таков: сейчас, — я посмотрела на часы, — буквально где-то через сорок минут я отправляюсь на встречу с вашим «другом» Карпушкиным. Постараюсь вытянуть из него ваши камни. Если он был в связке
— Думаете, он так вам их и выложит, — с сомнением посмотрел на меня Павлов, — вы его не знаете. Это еще тот сукин сын. Взгляд рентген и хладнокровный, как лягушка.
— Я буду очень убедительной, и он не устоит перед моим очарованием, — пообещала я, выключая компьютер. — В общем, сейчас я гримируюсь, еду к нему, раскалываю, возвращаюсь с победой. Если не выгорит, буду поднимать старые связи в милиции, проверим, чей труп обнаружили в поезде, и уж от этого будем плясать. Ну это уже потом.
— Как у вас все просто, — мрачно заметил ювелир.
— А чего усложнять-то? — улыбнулась я. — Вы сидите дома и нос на улицу не показываете. Короче, действуйте строго по моим инструкциям, как мы с вами до этого условливались. Все будет нормально.
— Ладно, — протянул ювелир по-прежнему недоверчиво и с некоторым недовольством, — буду надеяться на вас. И помните, что я не поскуплюсь на премиальные, если вы вернетесь с товаром.
— Моя ставка обычно десять процентов от возвращенной собственности, — скромно проинформировала я, выкладывая из открытого чемодана принадлежности для гримирования, аппаратуру, платья и различные аксессуары, которые должны были превратить меня в богатую иностранку афроамериканского происхождения. Нельзя было допустить, чтоб столь опасный человек, как Карпушкин, увидел меня без грима. Неизвестно еще, что случится при нашей встрече, а мне ведь еще жить в этом городе.
Тишину нарушил громкий кашель. Павлов задохнулся от моих слов и с трудом приходил в себя.
— Евгения Максимовна, да вы что?! — хрипло прошептал он, выпучив на меня глаза. — Десять процентов, это ж почти два лимона зеленых! Помилосердствуйте, я же бизнесмен, а не Дед Мороз. Я не могу так швыряться деньгами. Назовите реальную сумму.
— Если я не верну вам эти камни, то вы вообще останетесь ни с чем, — напомнила я, затем, напевая себе под нос веселый мотивчик, спокойно стала намазывать клеем силиконовую накладку для нижней губы.
— Один процент — это очень хорошие деньги, — процедил ювелир сквозь зубы, пропустив мою фразу про самый негативный вариант развития событий.
— Пять, — вздохнула я и прилепила накладку на губу.
Ожесточенный спор по процентной ставке сопровождал весь процесс накладывания грима. В конце я нацепила парик с огромной копной черных, свитых в колечки волос и бросила:
— Черт с вами. Один процент так один процент. Превратили меня просто в какую-то чернокожую рабыню с юга, работающую за похлебку из говяжьих глаз.
— Что? Да это деликатесы вообще, — обиженно воскликнул ювелир, и уже с восторгом: — Евгения, вот это да. Да вас в этом гриме и мать родная бы не узнала. Как такое просто возможно. — С восклицаниями он бегал вокруг меня и заглядывал в лицо со всех сторон.
— Масса, вы смущаете свою рабыню, — хихикнула я и стыдливо прикрылась широкополой бежевой шляпой, украшенной золотой цепочкой, которая искрилась от россыпи мелких бриллиантов.
— А вы его не спугнете своим видом? — обеспокоенно спросил Павлов, прекратив улыбаться.