Клевые
Шрифт:
— Как? — отвисла челюсть у старухи.
— А вот так! — кувыркнулась мячиком со стула. Встала на голову, задергала ногами по-заячьи. — Старики такое любят! Кайфуют змеи. И платят кучеряво за удовольствие и за новый способ. Представляю, прихиляет он домой и поставит свою старуху на уши! Заставит молодой зайчихой прикинуться, что бабка с таким пердуном сделает? Наверное, каталкой угробит или самого на рога поставит, но уже за домом! — хохотала девка.
— Андрюшку тоже научила?
— Ну! Нет! Он совсем другое дело! Я его от этого берегла! Он как брат мне!
— А я думала, тебя беда столкнула.
— Конечно! Я ж работала! А когда пришлось зубы на полку класть, вспомнила, что у меня транда имеется. И она сумеет прокормить, — рассмеялась девка. — Знаете, в детдоме все иначе было. Без денег. За конфеты, булки, подарки к праздникам, какие всем давали. Тут же — совсем иное! За бабки в первый раз я с молокососом поимелась. Прямо в подвале многоэтажки. Тому пацану лет пятнадцать. Сам сопляк, зато его пахан кучеряво дышит. На «Вольве» мотается, падла! Фирмач! Я к пацану подвалила. Предложила мужика из него сделать. Сообразительный оказался! Быстро допер, что к чему! Я с него за обучение и удовольствие баксы сняла. И теперь иногда видимся. Но уже за деревянные…
— Ты от его папаши держись подальше. На всякий случай! — предупредила старуха.
— Зачем? Он тоже в мои хахали попал. Ничего чувак! Правда, слабоват в яйцах. Воробей! Хотя с виду — бык немецкий. Оттого его жена бросила. К другому ушла. И сына оставила. Сказала, что ребенку с отцом лучше будет. Сама с другим спуталась. И живет. Иногда навещает сына. Но возвращаться не думает. Хотя тяжко ей приходится. В двух местах работает. Все сама тянет. Здесь — забот не знала. Но, видать, не все в сытости. Есть что-то другое. Она вторым мужем не нахвалится. Он и ласковый, и внимательный, и заботливый! Аж в рыло ей дать охота! Мальчишку на кобеля променяла! И при сыне, при его отце хвалит взахлеб какого-то козла! Во! Падла! Видать, не знала, что такое без матери дышать? Я б вот этих сук своими руками вешала! Не можешь вырастить сама — не рожай! — загорелась в глазах злоба, девку трясло.
— Ты ее видела? — удивилась старуха.
— Разумеется. Меня представили приятельницей семьи. И эта баба даже не удивилась ничему. Хотя! Сейчас никого с толку не собьешь этим. Да и попробовала бы она разинуть пасть! Я нашла бы, как заткнуть ее! И чего это я с вами разоткровенничалась? Зачем свои заботы, как лапшу на уши, вам повесила? Их и без меня хвата
ет у всех! Только успевай из них выкручиваться! — вскочила со стула. Загасив окурок сигареты, пошла спать.
Утром, едва девка вышла из комнаты, Антонина сказала, что ее уже ждет клиент. И Юлька, наспех проглотив кофе, выскочила из дома, даже не оглянувшись на Егора, вздохнувшего с откровенным облегчением.
Юлька бежала к метро. Запыхавшись, вскочила в электричку. Не оглядываясь на пассажиров, достала карту, посмотрела, сколько остановок ей предстоит проехать. И, успокоившись, присела на освободившееся место.
— Потише плюхайся! Иль не видишь, куда мостишь свою костлявую задницу? Прямо на колени!
В другой бы раз паскудница взорвалась фонтаном брани. А тут жаль стало человека, устыдилась своей неловкости. И чего с нею не случалось никогда, тихо извинилась.
У попутчика лицо просветлело. Он повернулся к Юльке, ответил неожиданно:
— В другой бы раз не отпустил бы! За награду счел. Такую девочку согнал! Прости, сестричка! Война окалечила! Вот заживет — встретимся! И поговорим с тобою уже о другом! — мелькнули в глазах озорные искры.
— О чем будем говорить? — спросила Юлька.
— О любви! О жизни!
— О любви?! — усмехнулась Юлька.
— Эх, сеструха! Только на войне понимаем, чего стоит жизнь и чем надо в ней дорожить. А жизнь без любви, как птица без крыльев, как солнце без тепла!
— Неужели у тебя нет никого? — удивилась Юлька.
— Была, да не дождалась. Вернее, как узнала о протезе, вмиг за другого замуж вышла. За целого. За гражданского, какой пороха не нюхал, все на месте, все при нем. А я один! С мамкой старенькой! Вообще, она у меня молодая была, до тех пор, пока не узнала, что я в Чечне! Ожидание состарило. Вот если бы девушки умели ждать, как матери! Может есть такие, но мне не повезло, — вздохнул горько. И, взявшись за костыли, встал. Он оказался на голову выше Юльки, широкий в плечах. Улыбнувшись белозубо, глянул на выход. — Позвони когда-нибудь! Запомни номер! Меня Костей зовут! Вижу, хорошая ты девчонка! Может, тебе не будет скучно со мной?
— шагнул из электрички и приветливо помахал рукой вслед.
Юлька записала номер телефона, имя. Не придав особого значения этой встрече, мимолетному знакомству в вагоне. Хотя парень запомнился ей и понравился своим простодушием, доверчивостью. Она торопилась к клиенту. А в ушах все стояли слова человека об умении ждать и любить…
О Косте она забыла, едва встретившись с клиентом. Но поздним вечером, возвращаясь домой, полезла в сумочку и наткнулась на номер телефона, имя случайного знакомого. И снова вспомнился попутчик.
Она позвонила ему совсем поздно.
— Не разбудила? Добрый вечер!
— Как хорошо, что позвонила! Я весь день думал о тебе!
— Уж не влюбился ли? — зубоскалила Юлька.
— Во всяком случае, ты мне запомнилась!
— А многим это говоришь?
— Тебе — второй! О первой рассказал.
— Чем занимался, Костя? Спал уже?
— Нет. Я поздно ложусь. А теперь работаю.
— Где? — изумилась и не поверила Юлька.
— Дома работаю!
— А что делаешь?
— Рисую…
— Баксы? Иль марки? — рассмеялась звонко.
— Тебя, — послышалось тихое, как шелест травы, как голос тихой реки. И Юльке стало неловко за свой вопрос и неуместный смех.
— Меня рисуешь? — плюхнулась на стул от удивления и растерянности.
— Да. Я художник. Потому работаю дома. Еще нет у меня мастерской. Но я очень постараюсь…
— А почему меня рисуешь?