Кладезь бездны

Медведевич Ксения Павловна

Абид сглотнул и припомнил, что случилось в лагере под Гадарой.

И вздрогнул - на ковер рядом с Нум со звоном колец ссыпалась кольчуга.

– Одевайся, сестра, - звякнул голос сумеречницы.

Аураннка стояла полностью готовая для боя: в ихнем панцире из прямоугольных пластинок, в здоровенных наручах и со страшным копьем в руке.

Медленно, словно еще не проснувшись, госпожа Нум потянулась тоненькими пальчиками к груде железных колец - и тут же встряхнулась, дернулась и завозилась с завязками хиджаба:

не на него же кольчужную рубаху надевать, в самом-то деле.

Сумеречница раздвинула бледные губы и показала зубы в улыбке. И тут же рявкнула на Абида:

– К бою, говнюк! Где твое ор-ружие?!

Сглотнув набежавшую слюну, юноша бросился за своим кожаным набрюшником - хвастаясь у костров, он гордо называл его "панцирем".

Вопли становились все громче:

– Всевы-ыыышний!.. Смилуйся-ааааа!

Женский визг прорезал воздух и небо - и оборвался. Абид залепил ладонями уши и припустил быстрее.

– ...Выпихивайте их! Выпихивайте их за частокол!
– аураннская княгиня, ослепительная и издалека видная в своем фиолетовом шелке, размахивала копьем и горячила кобылку.

– Берегись! В воротах!..

Что в воротах, вылезло быстро - то ли крыса, то ли ящерица-дрянь щелкала зубищами и мотала серой голой башкой.

– Умри, мразь!
– заорали они на два голоса, и Абид, и госпожа.

Свистя легкими - устали, устали, - все, кто с кольями, припустили к гадине. Гадина запятилась, ощерилась страшней прежнего и - рраз! быстро, точно как ящерица, побежала навстречу!

– А бей ее бей!
– азартно закричали они, тыча в гребенку зубищ кольями.

Палка госпожи зашла зверюге аккурат в глотку и та захрюкотала от натуги, упячиваясь назад. Абид, уже не помня себя от злости и испуга, принялся молотить тварь по хребту - с замаха. По лицу текли то ли слезы, то ли пот, Абид выкрикивал имя Всевышнего, призывая Его на помощь, гадина изворачивалась и цапала когтями.

– Н-на!
– длинное лезвие сумеречного копья мелькнуло под носом, и гадина разом рухнула и обмякла - древко торчало у нее аккурат между лопаток.

Оглянувшись, Абид увидел над звериной себя и госпожу - аураннка разворачивала конягу к частолоколу, там еще мутузились с криками и женским визгом. А с кольями чего-то никого и не было более, а почему?..

И тут госпоже Нум, видно, все же поплохело: она разом осела и завытиралась рукавами, завсхлипывыла, подвывая:

– Больно мне, больно!

Потные кудряшки мотались, платок съезжал все дальше на затылок.

– Бо-оооольно-ооо!..

И лицо у нее стало такое бледное-бледное, даже под грязью было видно.

А потом Абид понял, что мешается зрению. Вот эта тонкая палочка, что мотается из стороны в сторону вместе с причитаниями и всхлипами госпожи - это стрела. И торчит она у Нум прямо из кольчужного бока. А из-под древка прыскает

струйками темная-темная кровь.

– Ой...
– растерянно пробормотал Абид, оглядываясь в поисках помощи.

А они с Нум над гадиной стояли вдвоем - а вокруг все лежали, с такими же стрелами, торчащими из боков и груди. Или без стрел.

Всхлипывая и плача от страха и отчаяния, Абид решился обломать древко - Нум заорала страшным, дурным голосом и сомлела. Все так же хлюпая носом и рыдая, юноша подхватил ее подмышки и поволок, по-дурацки пятясь задом. Тут же упал - оказалось, через тело женщины в черной, перемазанной глиной абайе. Посмотрев туда, где должна быть голова женщины, Абид взвыл и зарыдал сильнее. Поднялся, поволок Нум дальше.

Когда он упал - назад плашмя в какой-то очередной раз - его вздернула на ноги белая рука в подвязанном шнурком рукаве. Храпели и топали кони, звенела сбруя. Над Нум опускалась на землю, раскидывая в стороны рукава, женщина в облаке черных длинных волос.

– А он не сдрейфил!..
– звонко крикнули над Абидом.

Хи-хи-хи, раскатились страшные холодные бубенцы сумеречного смеха.

– Г-госпожа...
– сумел Абид выдавить из себя, кивая на женщину с грязными мокрыми волосами.

– Будет жить, - ответили ему сверху.

Сидевшая над Нум аураннка раскинула руки и резко свела перед грудью ладони, наклоняясь над госпожой, накрывая ее шатром длинных блестящих волос. Белое, белое, странно белое платье на рыхлой земле...

– Если нас всех не сожрет аждахак, - безжалостно закончила фразу та, что сидела на лошади.

Абид испуганно вывернул голову, чтобы оглянуться на всадницу, - женщина в сером, перетянутом подмышками и у локтей белыми шнурами платье смотрела совершенно серьезно. Бледные губы на белом, белом лице пошевелились:

– Его видели с вала. Он где-то рядом.

– А...
– глупо выдавил из себя Абид.

– Иди с людьми к шатрам, - резко приказала аураннка.
– Сиди там, никуда не ходи.

Госпожу Нум, оказывается, уже подняли на ковер евнухи и понесли.

– А вот и он, - прошелестел сумеречный голос.

В ужасе Абид посмотрел на говорившую - жутенькое личико, бледное до синюшности, кривилось в потусторонней усмешке. А может, это просто от того, что у нее брови так высоко нарисованы, как у куклы.

А потом развернулся к воротам - туда все смотрели.

Ворот, собственно, никаких и не было - так, створы раздолбанные висели. А вот деревянный мостик надо рвом держался. На нем, скрючившись, кто-то лежал - как груда тряпок. Из тряпок длинно, наискось, торчало копье.

А на взрытом копытами и ногами людей пятачке стояли - в рядок - три человека.

И все. Никого ни вокруг, ни рядом с ними не было.

И в лагере тоже как будто затихло. Карматы и твари вдруг откатились.