Кирин
Шрифт:
Он позаботиться о тебе. Он обещал мне сделать все, чтобы ты была счастлива. И я верю ему, он обещал. Пожалуйста, проживи свою жизнь счастливо. Проживи ее так, чтобы не плакать, как твоя глупая, безнадежная мать. Прости».
Дальше стояла подпись, но я не могла разобрать: чернила намокли и расплылись. Сохранилась только первая буква родового имени Т, далее следовали красивые, но абсолютно бесполезные разводы. Непроизвольно понюхала бумагу, словно она могла хранить отголосок той, что писала на ней.
— Мама… —
В груди было больно. Все сжималось. Какие-то спазмы… Так тяжело. Как будто я ее знала, как будто… а разве важно, знала ли. Ведь мама…
Одеяло было мокрым, когда я, наконец, успокоилась. Мокрым и соленным. Не чета полотенцу, что успело высохнуть. Не чета всему холодному и пустому миру вокруг.
Как в тумане еще раз прошлась по строчкам. Он… Наверное его имя стояло в несохранившемся фрагменте. Там, где точно виднелись разводы, как на подписи, где были следы от слез. Таких родных и таких далеких. Тех, что я никогда не увижу. Она была в этом уверена. И… мне передалась грустная обреченность женщины, что писала свои тревожные слова.
Он… кого она могла так назвать? Того, кто меня содержал? Но почему за все эти годы он так и не появился? Ни разу. Ни на минутку. За что?
По браслету прошлась рябь, привлекая внимание, — кто-то хотел поговорить. Сбросила — отвечать не хотелось. Следом пришло письмо. Уже привычное, на браслет. Выдохнула и развернула.
«Уведомление о вступлении в права наследования».
Пролистала длинный список, от первых пунктов которого мне поплохело, я опустилась вниз, чтобы увидеть внизу короткую приписку: «В соответствии с законом империи в ваше распоряжение поступает герцогство Таргон в центральном секторе, в ваше имя вносится изменение. По последней поправке оно звучит так Кириниса, герцогиня Таргонская».
Если бы панелька не являлась экраном браслета, она бы упала. Таргонское герцогство исконно принадлежит императорской семье. Исконно, всегда, нарушений быть не могло. Он? Он — это император? Сам его величество Эйвор? Он… мой родственник? Но в таком случае…
Я сползла с кровати, быстро пересекла комнату, оказалась в ванной и рывком сняла полотенце.
Крика не было, я просто не могла говорить: голос отказал.
Пепельный блонд. Проклятый пепельный блонд. Как у Хеля, как у наследника, как у императора и… как у меня.
Не веря тронула прядь, потянула вниз, пока не стало больно. Да, никакой ошибки. Это были мои волосы, мой цвет и доказательство принадлежности к семье. Самой могущественной семье в империи. Но почему мне никто не сказал? Ведь прошло столько времени с моего рождения. Ведь…
— Рин, ты где? Ты в порядке? — крик раздался в комнате, и до меня долетел только
Шум приближался, пока с той стороны не рванули дверь. Рванули и застыли на пороге. Я обернулась к вошедшему и автоматически сделала шаг назад. Не выдержала и разрыдалась. Было больно и пусто в груди. Как же тяжело.
Хель оказал рядом слишком быстро, но я не обратила внимания. Просто в одно мгновение он меня обнял, прижал к груди и медленно принялся гладить по голове. Я плакала, а он стоял и гладил. Терпеливо, заботливо, очень бережно и так приятно.
— Спасибо, — шепотом поблагодарила я, едва кончились слезы. Поток кончился сам, так же внезапно, как и начался, оставив после себя немым укором мокрую рубашку юноши.
— Успокоилась?
— Почти, — охрипшим голосом призналась я.
— Ничего. Пройдет. Бывало и хуже, — постарался улыбнуться Хель, но даже проучившись до выпускного курса, он не смог овладеть искусством искренней улыбки. Хотя… на то она и искренняя, чтобы не поддаваться лицедеям.
— Хуже? — любопытство все же пересилило.
— Да, иногда цвета оказывались темнее, чем изначально и тогда… Тяжело остаться без семьи, когда привык к ее поддержке.
— А наоборот?
— А наоборот сама узнаешь. Если захочешь, — последнее он сказал особенно серьезно.
— Я… ты не откажешься… ведь… — Было страшно потерять его, только обретя. И ребята… Что они скажут? Как отнесутся? Посчитают, что обманывала, что играла их чувствами? От этих мыслей защипало в носу, предвещая очередной поток.
— Тс, и так глазки красные. — Хель взъерошил мне волосы и все же улыбнулся. Горько, но даже от его попытки утешить стало теплее.
— Совсем некрасивая?
— Очень красивая, — оспорил юноша.
Он взял меня за руку и вывел в спальню, посадил на кровать, а сам сел на пол напротив. Хель молчал, а я не знала, что говорить, и решила просто не мешать думать. Он старше и лучше осведомлен о высших слоях. Но один вопрос у меня был, и когда тишина стала поистине пугающей, я его задала, пытаясь разбить отчуждение, которое с каждой минутой становилось все ощутимее.
— Почему ты пришел?
Хель непонимающе уставился на меня, и пришлось повторить. Только со второго раза он расслышал вопрос. Улыбнулся и, поднявшись, уселся рядом, толкнул, чтобы я смотрела снизу вверх и мрачным шепотом, в котором смеха было больше, чем темноты, сказал:
— Одна нехорошая маленькая девочка не ответила на мой вызов. Заставила поволноваться.
— Прости.
— Неважно, — отмахнулся Хель. Краем глазом задел прикроватный столик, где каким-то образом оказалось письмо, и напрягся. — Я взгляну?
— Да.
Повторять не пришлось — письмо перекочевало в руки юноши мгновенно. Я с тревогой и надеждой следила за ним: может, он поймет больше моего? Расскажет мне хоть немного больше о матери?
— Это все?
— Еще вот, — протянула ему руку, открыла панельку и дала прочитать письмо. — Что мне делать?