Киреевы

Водопьянов Михаил Васильевич

«Негодяи! Скоты!» — с бессильной яростью мысленно повторял Сергей Александрович. Он выскочил из-за стола, на ходу сказав:

— Извините меня, господа офицеры, мне плохо!

— Скорее поправляйтесь, — с оттенком угрозы бросил ему вслед Ауэ.

Вокзал был оцеплен войсками. На первом пути стоял длинный поезд, составленный преимущественно из товарных вагонов. Около вокзала собрался народ. Люди стояли молча, хмурые, отчаявшиеся. У многих женщин были покрасневшие от слез глаза. Несколько старух попытались прорваться на перрон. Солдаты прогнали их прикладами. Долго не затихали горькие причитания и приглушенные проклятия.

— Пустите проститься. Дочка — одна у меня! Весь свет

в ней! — Старая женщина, прямая и крепкая, несмотря на свой возраст, ринулась на цепочку солдат и тут же упала от удара. Ее начали пинать сапогами. Встать уже не было сил, и старуха с трудом поползла. В этот момент поезд медленно двинулся, резкий паровозный свисток утонул в душераздирающих криках. Кричали в вагонах женщины, девушки и подростки. Надрывались криком провожающие.

Поезд уже ушел, а толпа у вокзала все не расходилась. Плач, стоны не затихали…

— Разогнать! — скомандовал офицер. Солдаты двинулись на толпу, началась давка.

— Что здесь происходит? — спросил Виктор Киреев ехавшего вместе с ним работника комендатуры.

— Русских баб отправляют в Германию, а родные их вой подняли.

— Можно подумать, что на смертную казнь провожают или хотя бы на фронт. Какой идиотизм!

Он собирался рассказать о том, что видел на привокзальной площади, полковнику Роттермелю, но тот встретил его сухо-официально. Заметно было, что настроение у коменданта неважное. Последние дни Роттермель начал смотреть мрачно на будущее. Сводки об отступлении немецкой армии на Восточном фронте приводили его в замешательство. А когда эти сводки, отпечатанные в подпольной типографии, начали появляться в витринах для объявлений, на стенах домов, на заборах, — он зверел от бешенства. По его приказам тюрьмы переполнялись виновными в неуважении к оккупантам, в распространении слухов о близкой победе русских и заподозренными в связи с партизанами. И все же за последнюю неделю два склада с боеприпасами взлетели на воздух, фашистский эшелон свалился под откос. Только вчера на строго засекреченном аэродроме подорвались несколько фашистских самолетов на собственных бомбах. При проверке причин взрыва были обнаружены мины. Однако советские патриоты действовали так умело, что гитлеровцам не удалось зацепиться за ниточку и распутать клубок. Люди Цветаевой действовали неожиданно и смело. По-видимому, у них были надежные, крепкие связи с местным населением — несколько человек арестованных по дороге в тюрьму были отбиты во-время явившимися партизанами. После того как начальник гестапо сообщил Роттермелю, кто были эти арестованные, — комендант рвал на себе волосы:

— Поймать главарей и так преступно-глупо упустить их!

Он приказал расстрелять охрану, проворонившую беглецов. Но легче от этого ему не стало.

— Партизаны наглеют из-за таких безмозглых трусов, как вы! — кричал он на своих подчиненных.

Дисциплинарные взыскания сыпались щедро. Даже Ауэ, бывший, благодаря своим родственным связям с комендантом, на привилегированном положении, тоже поблек и потерял свой независимый вид.

…Карательные отряды прочесывали леса, но партизан так и не обнаружили. Те словно сквозь землю провалились. Лейтенант Киреев после похищения его сестры и Таси Лукиной обращался к коменданту с просьбой послать его на поиски отряда Елены Цветаевой.

— Разрешите взять один танк и сотню бойцов, — просил он, — я же танкист. А в этих лесах знаю каждый кустик. От меня никто не спрячется.

Однако полковник Роттермель не давал согласия. Трудно было понять: то ли он не хотел рисковать жизнью своего переводчика, к которому уже успел привыкнуть, — Киреев считался его любимцем, — то ли комендант не решался доверить такую операцию русскому.

Так

или иначе, а хорошо продуманный и тщательно подготовленный Киреевым совместно с Дорониным план срывался. Настаивать было рискованно — можно вызвать подозрения. Виктора это очень тревожило. Он уже мысленно видел картину боя в лесу: танк, неожиданно повернутый против гитлеровских солдат, стремительный налет партизан под командой Егорова. А потом… Он сможет сбросить маску и остаться в отряде. Какое это счастье стать снова самим собой, не следить за каждым своим словом, жестом, не бояться выдать себя взглядом. Стыдно признаться, но он так смертельно устал… А Тася? Что, если ненависть, отвращение к предателю навсегда опустошат ее душу и он не сумеет пробудить в ней прежнее чувство? А его чувству нет границ — мир тесен для него. Он-то именно так и любит Тасю!

О Тасе подумал Виктор и сейчас в кабинете коменданта:

«Какое счастье, что эти скоты уже не в силах протянуть к ней свои грязные лапы».

— Что нового, лейтенант? — прервал его думы Роттермель. Виктору была поручена негласная работа: выявлять в городе «опасные элементы».

«Хотя местные жители и ненавидят Киреева, но все же он русский, при случае с ним скорее разоткровенничаются», — рассуждал комендант. Ему хотелось проверить самому и доказать гестапо полную лояльность своего переводчика.

Виктор сначала забеспокоился. Но, получив разъяснение от Доронина, понял: его работа осложнилась, стала более трудной, ответственной, опасной — и все. Нина передает ему списки лиц, которых желательно уничтожить. Он выбирает из этого списка одного — двух. Действует осторожно, и только в том случае, если обстановка благоприятствует. В итоге уже удалось избавиться от нескольких провокаторов и в то же время Роттермель остался доволен.

Сейчас Виктор с явным сожалением ответил на вопрос коменданта:

— Ничего нового, господин полковник.

В кабинет вошел городской голова Шулейко. Бледный от испуга, он дрожащим голосом попросил коменданта дать ему вооруженную охрану и на дневные часы.

— Почему? — удивился Роттермель.

Шулейко протянул лист бумаги, исписанный крупным детским почерком. Комендант прочел вслух. Партизаны грозили возмездием, если городской голова не будет честно защищать интересы населения.

— Я нашел это на своем письменном столе, — с трудом выговорил Шулейко. Виктор презрительно усмехнулся:

— Подобные декларации я уже получал несколько раз, и тоже с доставкой на дом. Они отправлялись мною незамедлительно куда следует: в помойное ведро. А вы такими пустяками морочите голову господину коменданту.

— Разве подобная дерзость не заслуживает внимания господина фон Роттермеля, — искательно возразил Шулейко, повернувшись в сторону Виктора.

Тот молча пожал плечами. Ни в грош не ставил Виктор трусливого подхалима Шулейко, мечтавшего сделать карьеру у оккупантов и поэтому готового на любые услуги для них. Он давно уже утратил и свой гонор и свой блестящий вид.

— Почему вы молчали об угрозах партизан? — напустился на Виктора комендант, когда Шулейко, получив разрешение на охрану, ушел, низко кланяясь.

— Я могу только повторить: мне было стыдно поднимать тревогу, отнимать у вас время из-за таких пустяков.

— Смелость — прекрасная вещь, но потрудитесь найти ей другое применение, — сухо оборвал комендант и, раздражаясь, прикрикнул: — Вы ослепли, лейтенант?! Партизаны наглеют с каждым днем. Наши люди не успевают срывать листовки, расклеенные не только на окраинах, но и в центре города. У вас в квартире безнаказанно побывали партизаны или их подручные, а вы считаете это пустяком, не стоящим моего внимания?! Непростительное легкомыслие. Мальчишество!