Киреевы
Шрифт:
И сейчас он никак не может сосредоточиться над важной докладной запиской: мысли прилипают одна к другой и тянутся бесконечной лентой. А жара все усиливается.
Придется сделать перерыв.
Чернышев решительно встает и идет на балкон.
Здесь воздух раскален не меньше, чем в комнате, но все же дышится легче. Степан Дмитриевич смотрит вниз. С балкона видны одинокие парусные лодки, скользящие по водяной глади залива, и силуэты военных кораблей у выхода в море. Море кажется и далеким и близким. Щедрое солнце позолотило всегда заманчивую, притягивающую морскую даль. Вид
«Интересно побывать здесь, когда окончится война», — думает Степан Дмитриевич.
Раскаленный воздух наполняется шумом моторов. Один за другим появляются гидросамолеты. Рождая фонтаны брызг, они опускаются на воду и рулят к берегу. Бомбовозы, сверкая на солнце белыми крыльями и красными звездами, низко-низко несутся над заливом, спешат на свой аэродром. Где-то в небе урчат истребители. А на земле надрывается звонками проходящий мимо трамвай.
Вечером Чернышев наблюдал, как поднимаются и медленно уплывают ввысь аэростаты воздушного заграждения. А когда на город опустилась ночь, темно-бархатистое небо перерезали вдоль и поперек мощные прожекторы. Они искали воздушных стервятников, несущих смерть и разрушение. Пойманный в перекрещенные лучи, фашистский самолет уводился подальше от города, и там советские истребители вершили над ним скорый и правый суд. Зорко охраняли наши воздушные часовые советское небо. Город стоял во всей своей нетронутой красе: белые здания и сочная буйная зелень ласкали глаз. Даже не верилось, что здесь военное положение.
С первых дней войны Степан Дмитриевич Чернышев стремился в Действующую армию. Он прекрасно понимал значение своей работы, — на дипломатическом фронте тоже шли серьезные, хотя и невидимые для глаза бои. Все же восемнадцатый год все чаще и чаще всплывал в его памяти, тревожил сердце. По ночам снились прежние боевые друзья из партизанского отряда.
Как только началась война, Степан Дмитриевич обратился к правительству с просьбой разрешить ему временно оставить дипломатическую работу и защищать Родину с оружием в руках в тылу врага. Он ссылался на свой прежний боевой опыт. Кое-что из этого опыта могло бы пригодиться сейчас.
Ему отказали, и Степан Дмитриевич подчинился. Иначе он и не мог поступить. Но было тяжело. Тем более, что его лучшие друзья сражались на фронте.
Не удалась у Степана Дмитриевича личная жизнь. От природы он был однолюб и никому не мог сказать тех слов, которые много раз и всегда с новой силой повторял своей единственной Марийке. И хотя Степан Дмитриевич по своей натуре был семьянином, любил детей, но так и не женился на другой. Он все-таки таил надежду найти свою жену. А после встречи с Марией Михайловной понял: немолодой уже дипломат Чернышев любит жену Киреева с той же нерастраченной сердечной силой, с какой любил юную Марийку молодой прапорщик. А она, она счастлива… с Киреевым. Степан Дмитриевич это почувствовал сразу.
«Со временем, — успокаивал себя Чернышев, — я смогу встречаться и говорить с Марийкой без страха, что она догадается о моей неугасшей любви, ненужной ей. А Наташа?» Он страстно мечтал о встрече с дочерью. Международная
— Во всем мире не найти такой, как наша дочка. Посмотри на нее, Степан!
Дочерняя любовь Наташи тоже принадлежит другому человеку, который воспитал ее и которого она все время считала своим родным отцом.
Письма Наташи за эти годы — сердечные, ласковые. Но иногда ему кажется, что теплые слова участия вызваны только жалостью к одинокому человеку.
Если бы чувство дочери было таким же беспредельно сильным, как его отцовское чувство, Наташа приехала бы к нему, и никакие институтские занятия не могли бы помешать ей. Киреев отнял у него не только Марийку, но и Наташу.
Степан Дмитриевич уже не первый раз приходит к такому выводу. И все же ему нравился Киреев, сильный человек, с большой открытой душой. Такое он произвел впечатление при встрече и таким остался в его воспоминаниях. Горечь утраты смягчалась лишь тем, что Марийка нашла свое счастье с таким человеком, как Киреев.
«Обязательно постараюсь в Москве повидаться с ним», — решил Степан Дмитриевич.
В Москве Чернышева ждала неожиданность. В Наркомате ему передали письмо от Марии Михайловны. Она послала это письмо на всякий случай, не уверенная, что Степан Дмитриевич скоро получит его.
С юношеским волнением читал Чернышев строки, написанные бывшей женой. Мария Михайловна сообщала, что Наташа с мужем и сыном не успели выехать. Это ей удалось узнать путем переписки с работниками завода, эвакуированного за Урал. От них она узнала, что директор на заводе новый, совсем не известный ей человек. Белов с женой погибли в пути — фашисты сбили самолет, на котором летели бывшие руководители завода.
По тону письма чувствовалось, что Мария Михайловна тяжело переживала отсутствие сведений о дочери и внуке.
«Я должен помочь Марийке», — это решение пришло мгновенно и твердо овладело всем существом Степана Дмитриевича.
Ему повезло. Обстоятельства сложились так, что он смог получить двухнедельный отпуск.
Встретиться с Киреевым не удалось, его не было в городе. Но Степан Дмитриевич и не жалел об этом. Слишком мало времени было у него. Ему хотелось сейчас быть особенно спокойным, собранным. Все мысли о своих личных чувствах Степан Дмитриевич упорно гнал от себя. Он приедет как старый, надежный друг — и только.
Катерина сразу узнала Чернышева. Впустив его в квартиру, она поспешила к Валентине Сергеевне. Только полчаса тому назад Мария Михайловна ушла туда вместе с Юриком и Верочкой.
Катерина прибежала запыхавшись, с покрасневшим лицом.
— Гость-то у нас какой! — радостно сообщила она Киреевой. — Скорее идите домой, а я вперед побегу самовар поставлю.
— Какой гость? Скажи, пожалуйста, Катерина, — стараясь не выдать охватившего ее волнения, спросила Мария Михайловна. «Неужели Николай?» — мелькнула радостная мысль.